Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Никто не может себе представить, сколько весит лошадь, пока она на тебя не упадет. Я не мог высвободить свои длинные ноги из-под ее трупа, и никто не обращал на меня внимания.

– Эй, эй! Помогите мне выбраться отсюда! – кричал я.

Но ямаси, как любой другой народ, ненавидят предателей сильнее, чем врагов, поэтому их схватки с «солеварами» носили скорее личный характер, причем до такой степени, что ни у кого не было времени со мной возиться. Они хотели в первую очередь крушить черепа.

Битва на открытом пространстве мне не по душе. Меня учили строить крепости, штурмовать их или защищать. В крепости, которую он защищает, инженер находится на самом верху укреплений, а когда ему приходится осаждать неприятельскую крепость, его защищает земляной вал траншеи. В обоих случаях его позиция идеальна для наблюдения за событиями; инженер знает каждую пядь защищающих его укреплений или траншеи, которую он строит. А во время сражений царят беспорядок и сумятица. Каждый выстрел сопровождается вонючим белым облачком. И теперь помножьте количество участников битвы на число выстрелов. В результате очень скоро окрестности окутывает белесый и зловонный туман, густой, как картофельное пюре. К тому же в Солкехатчи к нему примешивался речной туман, холодные испарения, леденившие наши спины. Мне вспоминается, что, лежа на земле, я смог наблюдать за маневром, который пытался произвести Цезарь, потому что, как вы помните, лошадь, из-под которой я не мог выбраться, упала на пригорке. Облачка порохового дыма не закрывали от меня всю картину, поэтому я видел, как вождь индейцев приказывает одному из своих верных соратников взять сотню воинов и попробовать окружить неприятеля на левом фланге. Хорошая мысль! Мы задумали этот маневр задолго до начала сражения: если ямаси углубятся в лес и атакуют каролинцев с тыла, то получат преимущество в одиночных боях благодаря своему напору и легкости своего оружия. Но тут Чикен показал нам второй фокус.

Когда этот отряд ямаси направлялся на левый фланг и еще не успел скрыться среди деревьев, их атаковал большой кавалерийский отряд, неожиданно появившийся из леса. По богатой одежде всадников, их дорогим шляпам и сапогам сразу становилось ясно, что это самые зажиточные каролинцы, имевшие возможность купить и содержать лошадей. Естественно, говорить о регулярном подразделении тут не приходилось: они были вооружены по-разному – кто саблей, кто шпагой, кто мечом. Но все равно всадники внушали ужас, особенно индейцам. В любой части света легкая пехота страшится конницы, а никто не научил индейцев создавать заслон из штыков; кроме того, у ямаси их просто не было. Как им следовало поступить? Естественно, использовать прием, который славный Суви применял множество раз: развернуться и пуститься наутек.

На левом фланге ямаси бросились врассыпную, на правом исход схватки был неясен, а в центре шеренги шатались и прогибались под огнем стрелков – и в этот момент я понял, что моя лошадь превратилась в смертельную ловушку. Если мне не удастся выбраться из-под лошадиного трупа, я погибну здесь, возле реки, чье название никогда не мог выговорить. Пытаясь высвободить ногу, я попробовал воспользоваться копьем, которое кто-то бросил на землю, как рычагом, но древко тут же с хрустом сломалось. Мне помнится, я заныл, как капризный ребенок. Но самое худшее было впереди: ямаси, которые бились с врагом своими топорами, начали проигрывать сражение и стали отступать. Беглецов становилось все больше и больше, и они прыгали через труп моей лошади, словно человеческая саранча. Никто не обращал внимания на мои крики и не останавливался, чтобы помочь мне. Тогда я свалил одного индейца, схватив его за щиколотку и закричал:

– Помоги мне!

Но в ответ получил только пинок по голове, а индеец удрал со страшной скоростью. Вот так помощь.

Это был конец. Я лежал, придавленный трупом лошади, и за клубами порохового тумана видел наше поражение. Вот как все было.

Чикен выждал момент, когда все построение индейцев дрогнуло, и только тогда выстроил шеренги своих ополченцев. Сотни каролинцев встали плечом к плечу, прицелились в ямаси, и сотни ружей выстрелили одновременно: бах!

Одновременный залп всегда сильно подрывает моральный дух солдат, и тем более если они не научены выдерживать такой огонь. Десятки индейцев упали замертво, а раненые стонали, корчась на земле, словно осьминоги на берегу. Цезарь попытался восстановить порядок, хотя его голос заглушали крики ужаса, боли и возмущения. Однако, вероятно благодаря своему таланту вождя, он смог избежать хаоса отступления. Но в эту минуту fordekin дали второй залп: бабах! Новые жертвы и смятение. А когда дым рассеялся, ямаси увидели страшную картину: целая шеренга врагов начала атаку с криками «hooray, hooray!» и особенно «for the king!». Все пропало.

Ямаси в отчаянии бросились бежать, крича, как встревоженные утки. Fordekin и индейцы-«солевары» преследовали беглецов. Это был последний бой. Мне вспоминается, что я попробовал найти взглядом Цезаря и каким-то чудом смог его разглядеть.

Он понял, что все пропало, и в этот последний момент решил вернуться к своим индейским корням. Цезарь скинул европейский мундир и отбросил свой пистолет. Он снял даже брюки и, раздевшись, собрал торопливо волосы в пучок, вооружился традиционным топором ямаси и закричал окружавшим его воинам:

– За мной!

Несколько десятков верных ему индейцев сгрудились вокруг своего вождя и двинулись вместе с ним к центру шеренги неприятеля.

Я видел, как его могучее бронзовое тело исчезло в облаках белесого тумана, смеси порохового дыма и испарений реки. И должен сказать, что в последнем бою Цезаря-ямаси, когда его мускулистый торс двигался в полупрозрачном облаке, было что-то нелепое, но одновременно прекрасное и величественное. Передо мной мелькнули его спина и руки, раздававшие стремительные удары топора, а потом все исчезло – минуту спустя туман закрыл свой занавес.

Мне уже не было страшно, – скорее, я смирился со своей судьбой. В любой момент мог появиться какой-нибудь каролинец или индеец-«солевар» и размозжить мне голову прикладом ружья или топором, большой разницы нет. Последнее, что я увижу на этом свете, будет весьма неприглядная картина: зеленый луг, покрытый кусками плоти, лишившейся чуда жизни. Последние жестокие схватки, победители, которые добивают кинжалами поверженных или раненых врагов. Какофония нечеловеческих воплей и сухой треск ружейных выстрелов. И полоумная старуха-«солеварка», кричащая на