Какая-то уголовщина… Читала в газетах случай: и врача, и женщину — под суд. Стать преступницей, подсудимой. И все-таки без этого нельзя. Куда было девать еще и этого Володю? Хватало хлопот с теми, двумя…
И Жанна все устроила. Свезла меня к врачу. Владимир Казимирович. Этакий в заграничном костюме, с булавкой в галстуке… Голос у него был жирный, будто шкварки жарились. Лицо — смуглое, холеное, умное… Жанна уверяла, что у Владимира Казимировича — легкая рука: «Ты увидишь, он так это делает — просто одно удовольствие». А я покорилась, ничего у меня не было: ни воли своей, ни желаний…
— Сомнения исключены, — сказал он. — Беременность налицо. Что касается оперативного вмешательства, то оно может не понадобиться, если вовремя принять необходимые меры…
Так он замысловато говорил, Владимир Казимирович. Фразы длинные, витиеватые. Ходит-ходит кругом смысла… Восьмерками…
Легкий, безболезненный курс уколов. По драд-цать пять рублей за укол. Препарат — прямо из-за границы. Ни к чему не обязывает, но может помочь…
Я стала ездить на уколы. Он жил на даче, в Карповке. Дача — дворец. Двухэтажная, каменная, все удобства: газ, ванная, телефон. И сад с каким-то дурацким амуром. Птицы наделали ему на голову, и амур плакал… Проклятая дача! К ней вела небольшая улица — заросшая липами, тенистая. Ветки нагибались низко над заборами и густо цвели. Тогда я поняла, как подло могут пахнуть липы.
…А уколы не помогали. Он каждый раз говорил: «Не сегодня-завтра, подождите». А я уже не верила. Мне казалось, он, как опытный рыболов, поддел меня на крючок и водит, берет по двадцать пять рублей, чтобы потом вернее взять свою тысячу. Тысячи у меня не было, я заняла у Жанны. А он был ласков, Владимир Казимирович, каждый раз, прощаясь, задерживал мою руку. А мне казалось, что я взяла жабу. И вот…
— Ну-с, молодая дама, наш курс окончен, но не дал, к сожалению, положительных результатов. Я, со своей стороны, честно предупреждал, что не гарантирую успеха на все сто процентов. И если вы по-прежнему не горите желанием… э… сохранить плод, нам придется встретиться еще раз, чтобы применить метод менее приятный, но зато более надежный.
Так он сложно говорил, Владимир Казимирович.
А я уже себе не принадлежала. Я согласилась. Он потребовал деньги вперед: «А то некоторые дамочки сбегали у меня, можно сказать, со стола…»
Уговорились: тут же, на даче, в пятницу вечером, после десяти, когда стемнеет. Никто не должен ни провожать, ни встречать. Полнейшая конспирация («Вы знаете, чем я рискую»). С собой иметь смену постельного белья. Документов не брать. После операции разрешено оставаться на даче не больше десяти минут.
…И вот — пятница, вечер, уже темнеет, уже стемнело, и снова я в электричке — еду. Предстоящее меня почти не занимало. Всю дорогу меня мучили два Володи. Хуже того: казалось, что я и сама раздвоилась, не вижу, где я и где не я, и вообще все окончательно спуталось. Меня окружала подлость, и я чувствовала себя подвластной подлости…
Я подошла к той даче. Было уже темно. Я узнала ее по амуру. Просунула руку в щель калитки, откинула крючок… Кто-то вырос рядом, словно из-под земли. Лучик карманного фонаря…
— Гражданочка, ваши документы!
Кто-то пришел. Нет, это не Лялькин звонок. Лялька звонит всегда громко, настойчиво, весело. А этот звонок был совсем короткий и слабый: пим. Валентина Степановна все сидела в кресле, положив голову на жесткий подлокотник. Ничего, Поля откроет.
В комнату вошла Лялька:
— Мышонок, ты здесь? Что ты тут делаешь? Почему в темноте?
— Ничего, просто сижу. Немножко нездоровится.
— Что такое? Давай сюда лоб. Холодный! Мышонок, ты симулянт. Я зажгу свет, ладно? Так лучше. Есть хочу — умираю. Где салат?
— Я салата не делала, — сказала Валентина Степановна. — А ну-ка присядь.
Лялька опустилась на диван. Тощая, длинная, ногастая, как кузнечик, да еще в платьице серозеленом, коротком, выше колена. Ну, кузнечик — и все. Когда она села, колени поднялись выше подбородка. Бледная, синяки под глазами до половины щек.
— Лялька, послушай…
Лялька вынула заколку из волос, покусала:
— Ты что, беседу хочешь со мной проводить?
— Нет. Я просто хочу кое-что тебе рассказать.
— Ну-ну.
— Ну, и что было дальше?
— Дальше я побежала. Никогда в жизни так не бегала. Они свистят, а я бегу. Ноги молодые, сильные. Ноги у меня и сейчас еще ничего — носят.
— Ну и как, убежала?
— Вообрази, да. Слышу, свистки стали слабее, а там и вовсе пропали. А я все бегу. Узелок с бельем я еще в самом начале отбросила, так что бежала без вещей, без денег, без ничего. И знаешь, как хорошо было бежать! Я чувствовала, что ушла от всех: от врача этого, от милиционеров, от суда…
— Тогда за это судили?
— Ну, да. Строгое было время.
— Призадумаешься. Ну, а что дальше?
— Дальше ничего. Прибежала на станцию — у платформы стоит электричка. Темно, а в электричке окна светлые, широкие… Прекрасная такая электричка и словно меня специально ждет. Ворвалась я в вагон. Все на меня смотрят: красная, встрепанная, счастливая… Сразу, как вошла, электричка двинулась. Прошел контролер — я без билета. Он с меня штрафа не стал брать, почему — не знаю. Приехали в город. Я — прямо к автомату, звоню ему, Владимиру Казимировичу, боюсь, что его забрали — из-за меня. Но он — ничего, даже не очень испугался. Говорит: не беспокойтесь, я привык выполнять свои обязательства. Пригласил приехать во вторник. Пятница, говорит, тяжелый день. Тут я его обхамила.
— Ой ли! Не верится. Что же ты ему сказала?
— Я к вам больше не приеду. Вы подонок.
— Так и сказала? Ай да герой! И не скончалась тут же от угрызений совести?
— Нет. И еще я сказала: назло вам рожу десятерых.
— Явное преувеличение. Ну, а дальше что было?
— Дальше? Родилась ты.
— Веселенькая история…
…В коридоре что-то упало, и плачущий Полин голос сказал:
— Во паразитство! И ночью спокою нет. Тыр да тыр. Днем дрыхнут, а по ночам вырят. Все не как у людей. Нет, сменяю я себе квартиру, сменяю.
ПЕРВЫЙ НАЛЕТ
Москва клеила стекла. Проходил первый месяц, наступал второй месяц войны.
Повсюду на подоконниках, в проемах раскрытых окон, стояли женские фигуры — перекликались, пересмеивались, обменивались новостями. Они поднимали бумажные ленты, держа их осторожно за самые кончики, и крест-накрест наклеивали их на стекла. Всюду сверкали и усмехались белые кресты. Особенно они выделялись новизной на старых, покосившихся деревянных
