позволяли стоять на лодочном причале, только когда могли наблюдать от центральных ворот.
Привычный распорядок не изменялся. Солдаты – в гарнизоне острова их насчитывалось около шестидесяти – охраняли стены и единственные въездные ворота, оставляя посты лишь на краткий обеденный час, когда все уходили поесть в зал. Тогда ворота запирались, ключи же на время обеда клали на блюдо сэру Уильяму. Их никогда не оставляли без присмотра.
Мария со своей свитой все еще располагались в квадратной башне, и две леди Дуглас спали вместе с ними в покоях. Насколько им было известно, Мария не отправляла и не получала писем; единственным источником новостей для нее оставалось то, что позволял рассказывать ей лорд Джеймс. Однако на самом деле связь с окружающим обеспечивал юный Джордж, взбешенный обращением тюремщиков с королевой. Ради безопасности писем она писала мало, но он держал ее в курсе новостей, приходивших из Эдинбурга и мира.
Милый Джордж! Иногда она думала, что его ей послала судьба, ибо иных объяснений не было. Он обладал всем, чем, как воображала она когда-то, обладал Дарнли, – отвагой, честностью, невинностью. Он стал теперь ее единственым утешением, приносил новости, обходился с нею, как с женщиной, заслуживающей любви и уважения, в то время как весь мир заклеймил ее шлюхой и убийцей и вынес приговор без суда.
Она пыталась балансировать на тонкой грани, чтобы показать Джорджу, как глубоко привязалась к нему, и в то же время не поощрять его чувства. Она знала теперь гораздо больше прежнего; Босуэлл научил ее разбираться в своих желаниях, а в сей новой жизни их нелегко было скрывать. Она не была уже той девушкой, что весело плясала с Шателяром, а потом возмущалась ответным его поведением; или беспечною королевой, любившей расхаживать с людьми под руку, нашептывать им тайны, греться подле них; или безрассудной женщиной, способной засиживаться по ночам с Риччо, не видя в том ничего особенного. Тогда тело ее не причиняло вреда, не навлекало опасность, за ним не надо было следить, им можно было с легкостью пренебречь, теперь же оно превратилось в опасное самостоятельное существо, способное говорить без ее ведома, сообщать другим то, чего она не желала высказывать, и не спрашивать у нее разрешения. Может, оно говорило всегда, и другие все время слышали, лишь она оставалась глухою к самой себе.
По ночам она часто лежала без сна, оживляя в памяти времена, когда покоилась в объятиях Босуэлла, припоминая каждую мелочь. От этого становилось жарко и больно, она приходила в неистовство, если не удавалось все точно вспомнить. Ей снились сны, в которых он приходил к ней, и проведенное вместе с ним время возвращалось в зажигательных поминутных подробностях. Она просыпалась в восторге, с колотящимся сердцем, с покрытым испариной телом, задыхаясь, садилась в постели. Потом слышала храп женщин Дуглас, запах воды от лоха и плакала от разочарования.
С восстановлением сил и здоровья Босуэлл все ярче представал в памяти, вместо того чтобы забываться, как уверяли ее враги. Она никогда не упоминала его при них, не желая осквернять его имя и одновременно надеясь ввести их в заблуждение. Если они подумают, что она от него отказалась, может, скорей перестанут его преследовать.
Но где он? Она ничего не слыхала с тех пор, как лорд Джеймс, насмехаясь, рассказывал о флотилии кораблей, посланных им для захвата Босуэлла на Оркни. Где, где, где он?
Какое-то время он в снах штурмовал стены замка и увозил ее прочь. Но она давно уже поняла, что сама должна позаботиться о побеге и потом отправляться к нему. Стало быть, Джордж Дуглас – ее единственная смутная надежда на успех. Да, она беспокоится о нем и его безопасности и не хотела б накликать беду и на его голову. Семья уже пристально наблюдает за ним после предупреждения лорда Джеймса.
Лодка приближалась, она видела, как та колышется на воде. Джордж ездил в Эдинбург по поручению отца, переговорить со своим августейшим старшим братом, регентом. Она надеялась, что он пробыл там достаточно долго, чтобы встретиться с французским или английским посланником.
Лодка причалила к пристани, и Мария приказала себе выждать, прежде чем поздороваться с Джорджем; солдаты следили и отметили бы любую вольность и проявление дружеских чувств и с ее, и с его стороны. Поэтому он просто кивнул ей и шепнул:
– Под дубом, – проходя мимо на пути к воротам.
Ему следовало аккуратно доложить обо всем родителям, объясняя свой затянувшийся визит, выпить вина и лишь потом искать возможность увидеться с ней. «Дуб» был гигантским деревом прямо под круглой башней и, собственно говоря, за стенами. Стражникам все равно – места там мало, лодке негде причалить – бежать, стало быть, невозможно.
Уже спустились сумерки, когда Джордж вместе с Марией выскользнул за ворота, важно бросив стражнику:
– Все в порядке, Джок, – и пошел дальше.
Они неспешно двинулись вокруг замка, держась поближе к стенам – вода была всего в десяти футах, – пока наконец не подошли к огромному валуну, лежавшему у подножия дуба. Вода касалась его основания, но на округлую верхушку можно было сесть, укрыться под тяжелыми ветвями дерева, покрытыми желтеющими, сухо шуршавшими листьями.
– Ну, Джордж, рассказывайте поскорей! – сказала Мария. – У лорда Джеймса все хорошо?
«Я не желала бы этого, – подумала она, – но не стоит испытывать чувства Джорджа, они ведь братья».
Он обратил к ней открытую улыбку.
– Да. Он успешно регентствует.
– Он так долго к этому рвался, – кольнула она, не успев сдержаться. – Нечего сомневаться, он много раз репетировал.
– По правде сказать, все спокойно. В городе воцарился порядок, и средь лордов тоже. Я слышал, они намерены собрать в декабре парламент, изложить свои доводы. Но сейчас тихо. Даже Нокс необычно молчалив.
– Выдохся, пока бился в истерике, чтоб лишить меня трона. Даже возмутители черни нуждаются в отдыхе. – Она подняла глаза на Джорджа, на его чистый юный профиль. Он, прищурившись, глядел на лох. О, почему Дарнли на самом деле не оказался таким? – А что с моим сыном? Что с Джеймсом?
– Спит в Стерлинге, но по всем сведениям здоров, и даже начинает говорить.
– Увы, бедное дитя! – молвила она. – Интересно, каким словам они учат его?
Наверно, первыми в этом списке идут «мать», «убийца», «прелюбодейка», а потом уже «утка», «стол», «сыр». О, если б только… Она оборвала свои мысли.
– Иностранные государства признали его королем?
Джордж отрицательно покачал головой:
– Королева Елизавета отказывается, к большому неудовольствию Джейми. – Он называл сурового регента ласковым семейным прозвищем.
Мария обрадованно рассмеялась:
– Он не ожидал этого?
