Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 167
– Бревна-то окованы, Иване, на ремнях али на веревках к стропилам пороки вяжут их, а порок-то, как башни, в один ярус, – сказал Васюк. – Прикатывают его к самым воротам аль к стенам и бьют их денно и нощно.
– А как бьют? – спросил Иван.
– Вон стоят внутри порока и, как язык у большого колокола, бревно раскачивают. Раскачивают, раскачивают да комлем со всей силы в ворота и вдарят. И бьют, пока ворота не рухнут…
– А туры? – спросил Иван.
– Туры похитрей будут, – ответил Васюк, – да вон, глянь на полянку. Вишь, башня там уж изделана на три яруса. Башня сия и есть тур. Подъедем к ней, сам увидишь.
На полянке при свете трех костров возвышалась крепкая башня из тяжелых бревен на огромных широких полозьях, чтобы не вязла она и могла передвигаться по снегу. На площадке верхнего яруса – бревенчатые стены, а в них прорублены бойницы для пушек.
– Вот подкатят много таких туров к стенам града, будто его новой стеной деревянной опояшут, да из пушек и бьют в него.
Не заметил Иван, наблюдая за работой плотников и кузнецов, как посветлел бор, будто реже он стал, а из темных туманных холмов каких-то все ясней и отчетливей выступают теперь засыпанные снегом и покрытые инеем сосны и ели.
Пылающие костры меркнут, превращаются в груды рдеющих углей, над которыми еще бьются блестящие язычки прозрачного пламени, но они не дают уж никакого света.
– Княжич где?! – услышали крики Иван и Васюк. – Где туточки княжич?!
– Здеся! – отозвался Васюк. – Гони сюда. Пошто те княжич надобен?
– Воеводы кличут! – на скаку еще закричал конник. – Гони за мной!
Иван и Васюк погнали коней навстречу коннику.
– Зачался бой-то? – спросил Иван, подскакивая к коннику.
– Нетути, а скоро, должно, труба заиграет. Тобя токмо воеводы ждут, – ответил конник, снимая шапку и кланяясь.
Иван погнал коня во всю прыть следом за поскакавшим конником. Мчатся кони, деревья мелькают кругом, развертывая и свертывая ряды, а впереди бор все редеет и редеет. Вот сразу будто разбеглись в стороны сосны и ели, и княжич Иван на коне своем выскочил на широкий простор. Видно впереди снежные поля пустые, а среди них стены и башни углицкого града. Повернул конник вправо вдоль опушки бора, повернул и Васюк с княжичем, и увидел Иван среди густого подлеска, в зелени молодых пушистых сосенок и елочек, плечи и головы воевод и сразу узнал Бориса Захарьевича и Микулу Кречетникова. Сидя на конях своих, они о чем-то горячо беседовали, указывая руками на град и на окрестности.
– Воеводы приступ готовят, вишь места указуют!.. – кликнул Васюк княжичу.
Сильнее и ярче разгораются долгие зимние зори, багровя полнеба, и вот уж и бледнеть и золотиться начали, а воеводы все ждут. Со всех сторон скачут к ним конники, вести доносят, как и где размещаются полки, сколько туров и пороков наряжено и где они находятся. Воеводы дают новые указания, и конники снова скачут туда, откуда прибыли.
Княжич Иван волнуется все больше и больше, но этого никто не замечает. Все кругом напряженно вглядываются вдаль, где виднеется Углич, на стенах которого непрестанно снует теперь множество людей.
– Вызнали, что приступ готовим, – сказал Борис Захарьевич, обращаясь к Кречетникову, – а у тя, Микула, не все еще готово…
Микула Кречетников сдвинул брови и ответил почтительно, но твердо:
– Поспешишь, Борис Захарыч, людей насмешишь. Вот как уставят пушки на главных турах, так и начинай с Богом.
В это время пригнал конник из бора и что-то сказал Кречетникову, тот улыбнулся и, обратясь к Бороздину, крикнул:
– Ну, теперь, Борис Захарыч, все в Божьей и твоей воле!
Воевода дал знак трубачу. Запела, залилась труба к приступу. Запели трубы дальше и дальше, перекликаясь, как петухи на заре, и со всех сторон, подняв знамена, двинулись конные и пешие воины, стали из разных мест бора выкатываться туры и пороки, направляясь к стенам Углича и сближаясь друг с другом.
С жадностью и трепетом смотрит Иван, как, медленно передвигаясь, туры и конные и пешие люди кольцом окружают город. Вот блеснули огоньки с крепостных стен в разных местах, выбросив вперед круглые дымки, которые расползаются на морозе клубами, темнея и золотясь в лучах зари.
– Пушки, Васюк! – крикнул Иван, но долетевший грохот пушечных выстрелов заглушил его слова.
Трепеща всем телом от волнения, он, не отрывая глаз от стен, двинулся за воеводами вперед. Снова и снова гремели пушки, но осаждавшие шли, не отвечая на выстрелы.
– Они, Иване, не должны ведать, – громко сказал Борис Захарьевич, обращаясь к Ивану, – что есть у нас пушки. В ратной хитрости наиглавно дело – расплох. Помни, Иване: малое нежданное, нечаянное – сильней большого да ведомого!
Ближе и ближе вслед за наступающими войсками подъезжал Иван с воеводами к Угличу. Все видней и видней становится, что на стенах там делается. Видит Иван кипящие котлы: белый пар поднимается вверх, мешаясь с пушечным дымом; он различает груды камней и бревен, что лежат выше бойниц; из бойниц выглядывают широкие жерла, выбрасывающие все чаще и чаще огонь и дым. Вдруг Микула Кречетников ударил железными шпорами в бока коня своего и поскакал, крикнув воеводе:
– Мой час настал, Борис Захарыч!
– С Богом, – отозвался воевода и остановил своего коня, и все подручные его остановились рядом с ним.
Иван видел, как пушечник Микула приближается к полкам, а около него с десяток конников.
– То вестники его скачут с ним, – поясняет Васюк княжичу.
– А пошто Микула погнал к войску? – спросил Иван.
– Сей часец узришь, княже, – ответил Васюк, впиваясь жадными взглядами в ряды передвигающихся войск и тур.
Те и другие, продолжая суживать кольцо, приближались к самому городу. Было что-то томительное в этом медленном приближении, и слышал Иван, как кровь стучит у него в ушах, будто бьет молоточками, а сердце замирает от страха.
Вдруг из кольца тур выкатились одноярусные пороки и, словно живые, поползли к стенам и городским воротам. Слышит Иван: поднялись крики на городских стенах, забегали пуще и засуетились на них воины, чаще бьют пушки. Но пороки медленно, как черепахи, подползают все ближе и ближе к Угличу. Некоторые из них уж ткнулись в стены и в ворота. Льют на них сверху кипяток и кипящую смолу, камни и бревна с грохотом ударяют по крышам и щитам пороков, но сквозь гул и шум ясно слышны размеренные, глухие, но могучие удары таранов.
Иван вздрогнул и вцепился рукой в гриву коня: один из пороков, облитый горящей смолой, запылал, как просмоленный витень из пакли. Воины один за другим выскакивают из башни, бегут, некоторые падают. Сверху их поражают из луков, самострелов и пращей.
Сердце Ивана сжимается, он готов кричать, скакать сам на помощь, и ему досадно, что другие воины не помогают бегущим. Но не успевает он обдумать все и понять, как медленно приближающееся кольцо туров сразу в нескольких местах окутывается дымом, потом доносится грохот пушек, а на стенах падают люди.
Иван снова дрожит всем телом, не отрывая глаз от непонятных ему передвижений своих и неприятельских воинов у стен града. Утро стоит морозное, безветренное, и дым темной тучей лежит на самом городе и вокруг него. Среди грома пушек, грохота камней и бревен, криков людей и ржанья коней Иван все же слышит, будто равномерное биенье огромного сердца, могучие удары таранов в ворота и в стены. Багровым шаром поднялось уже солнце над бором, но не стало от этого лучше видно: какой-то мглой застлано все вокруг Углича.
– Мыслю, они еще пороки наши зажгли, – сказал Ивану Васюк, – вишь, оболокло кругом, как туманом, от дыму-то.
Иван, устав от всех волнений, сидел в седле неподвижно, но мысли становились у него яснее и яснее.
– Ништо, – ответил княжич спокойно и веско. – Слышу яз, как пороки бьют всё и бьют. Не могут угличане отогнать их.
Княжич замолчал, взглянул на воеводу Бориса Захарьевича. Тот, выпрямившись в седле, слушал что-то весьма напряженно. Княжич вопросительно взглянул на него и, поймав его взгляд, спросил:
– Что там еще, Борис Захарыч? Пороки-то наши, видать, хорошо бьют.
Воевода ласково улыбнулся и молвил:
– Ты скорометлив и правильно уразумел, что пороки крепко бьют и что сие в пользу нам. Слышу яз еще, что пушки ихние ослабли, а наши же токмо в силу входят. Пождем мало время, а там прикажу лестницы ко граду со всех сторон приставлять, почнем приступать… – Воевода оборвал свою речь и стал все напряженнее прислушиваться. – Не бьют боле углицкие-то пушки! – воскликнул он и, прислушавшись, добавил: – И наши, Иване, перестают помалу.
Солнце уже взошло высоко, радостно сияя в небе и сверкая по снегу блестками и разноцветными искрами, как летом искрится оно в каплях росы.
Вместе с блеском этим тишь устанавливается, смолкают пушки, затихли крики и грохот, а потянувший ветерок быстро развеял пороховой дым, и только догорающие пороки дымят в трех местах, и сизые струйки дыма от них тянутся вдоль стен, словно облизывают их.
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 167
