стройных ног в щегольских башмачках. О ней рассказывали, что девочкой она партизанила вместе с братьями и была отважна до безрассудства; но в изящной женщине с нежным голосом и сдержанными манерами не узнать отчаянной партизанки, которая в мужской одежде пробиралась козьими тропами по горам.
– Вы очень хорошо говорите по-русски, – замечает Дорофея.
– Я скажу вам секрет, – говорит Марчева. – Я не оставила надежду, что все-таки буду учиться в русском университете. В СССР. Не поздно учиться: мне двадцать три года, – говорит она с некоторой тревогой, полувопросительно подняв к Дорофее свои прекрасные глаза с голубыми белками.
– Почему же это до сих пор не удалось устроить? – спрашивает Дорофея.
– Я вышла замуж, – отвечает Марчева, опуская ресницы…
Надо же, чтобы в такой хороший день на глаза Дорофее попался Геннадий. После приема у Чуркина и осмотра города гостьи приехали в Дом техники. И тут на улице Дорофея столкнулась с сыном.
Он шел с двумя здоровенными парнями в длиннейших сверхмодных пиджаках. У всех троих были самодовольно-брезгливо ухмыляющиеся лица – «э, мы цену себе знаем, нас ничем не удивишь!» – откровенно нагло заявляли эти лица… Волосы чуть не до плеч – мода, что ли, у них не стричься?.. – и походка как у паралитиков. Они в упор рассматривали Марчеву. «Н-ничего!» – громко сказал один. «Да нет, примитив!» – сказал другой. Дорофее кровь ожгла щеки… Геннадий увидел ее и кивнул. Она не ответила, прошла к подъезду ему наперерез, не оглянувшись. На минуту она перестала слышать и соображать, что делается кругом…
«Чужой! Чужой!» – мучительно ясно и до конца ощутила она – никогда еще не было такой ясности и окончательности…
«…Везде чужой, во всем!» – с отчаяньем думала она, слушая вокруг себя говор на двух языках и силясь улыбаться…
…Перед вечером болгарки улетели. Опять было небо без облаков, пронизанное спокойным светом, и запах сена, и мягкий, важный рокот моторов в высоте над аэродромом. Серебряная машина стояла на дорожке, распластав могучие крылья.
– До виждане, до виждане, – говорили болгарки.
– Уверена, еще увидимся в жизни, – сказала Марчева, глаза ее нежно мерцали в черной опушке ресниц.
– Благодаря за всичко, – сказала старуха Попова.
– В добрый час. Приезжайте еще, – отвечала Дорофея, пожимая руки.
Загрохотал мотор. Горячий ветер дунул и затрепал траву. Самолет двинулся по дорожке, разбежался, отделился от земли и, удаляясь, стал подниматься. И гул его влился в гул других моторов, парящих в высоте.
Дорофея стояла, сложив руки щитком над глазами, и смотрела ему вслед, пока он не скрылся, сверкнув искоркой.
Один из самолетов, круживших над полем, снизился и сел на дорожку. Из него стали выгружать ящики с виноградом. Ветерок, набежав, донес до слуха пыхтенье локомобиля и говорок трактора… Золотая пора забот и изобилия, время сбора плодов и нового сева! Как бы хорошо было в тот час Дорофее… если бы не это чувство беды и вины, что тенью ложится на поле и небо, – «моя вина, я ответчица, – и как же теперь развести мне эту беду?..»
Г лава четырнадцатая, посвященная главным образом вопросам брака
– Вас просит сын, – сообщила секретарша.
Дорофея покраснела от гнева: она не хотела его видеть! С плакатной наглядностью представилась вчерашняя позорная встреча на улице… Секретарша ждала. Дорофея сказала:
– Пусть зайдет.
Геннадий вошел оживленнее обычного, вид приподнятый:
– Мать, здравствуй. Зашел проститься, поздравь: завтра еду.
– Куда это? – крепясь, осведомилась она сухо.
– В Одессу. Из Одессы в Батуми – морем. На теплоходе «Россия». Здорово?
– Очень. Это что же, уже отпуск?
– Понимаешь, вырвал-таки. Не хотели давать. Вырвал без сохранения содержания. Знакомый оказал протекцию…
– Откуда деньги на поездку?
– Понимаешь, так удачно, как раз выиграл по займу, – солгал Геннадий. – Но если ты в форме… я бы ничего не имел против, если бы ты добавила. – Цыцаркинские деньги уже несколько порастаяли, и было бы не худо получить для такого экстраординарного случая дотацию от матери.
– Я не в форме, – сказала она. – И вообще, Геня…
Тон был непривычно жестким. Геннадий насторожился.
– Мне не нравится твой образ жизни. Мне не нравится этот отпуск. – Она сидела, маленькая за большим столом, и с каждой фразой энергично пристукивала карандашом по столу, лицо ее выражало боль и решимость. – Мне не нравятся твои знакомые. И мне это все надоело.
– Откуда ты знаешь моих знакомых?
– Видела вчера. Что это такое? Откуда взялось? Что за шпана около тебя?
– Никакая не шпана. Обыкновенные ребята… В чем дело? Ты не хочешь, чтоб я ехал? Но почему? Каприз с твоей стороны…
– Ты посмотри на свой пиджак. Да ты в зеркало, в зеркало, это курам на смех, такая длина… А поповские патлы для чего? Я спрашиваю – патлы зачем?
– Ну, мода…
– Чья мода? Не знаю такой моды.
– Ну, стиль… Мало чего ты не знаешь! Тебе непременно нужно, чтобы я был похож на всех.
– А тебе и твоим дружкам – лишь бы не быть похожими?
– А что?
– Для чего вам быть непохожими? Чтобы отделиться? От кого отделиться? Ты соображаешь – от кого?
– Фу-ты, из мухи слона… Да я на юге подстригусь. Завела об ерунде… Нет денег – ну и нет, обойдусь, а при чем тут пиджак, патлы…
– При чем – вот при том! – сказала она и, стукнув, сломала карандаш. – Нарочно не хочешь понять, что тебе говорят! Какое ты имеешь право – без сохранения содержания? За чей счет? За мой? Зинаидин? Сашин?.. Ты сколько месяцев за пятилетку отработал? На проценты с какого такого капитала живешь? Чужим трудом живешь! Кто ты есть? Цель у тебя какая? Назначение твое? Можешь ты подумать наконец?..
Она все повышала голос, приходя в ярость, – ну вы подумайте, не вдолбишь ему, дурак он, что ли!.. Он рассердился:
– Пришел проститься по-хорошему… в кои веки что-то удалось… и на тебе, опять сцена! Жизни нет!.. Непременно живи так, как вам хочется…
– Кому это – «вам»?!! – крикнула она, вскочив, и уже не карандашом – кулаком ударила по столу так, что услышали в приемной. – Отделяешься? Отказываешься? Мы, значит, особо, а ты – особо?.. Эй, Генька! Смотри!.. – прокричала она бешено. – Под ноги погляди – куда идешь-то!..
Быстро вошла секретарша.
– Дорофея Николавна, вас к телефону, Дорофея Николавна, успокойтесь, – заговорила она…
Движением руки Дорофея велела ей молчать.
– Придешь ко мне, когда станешь человеком! – сказала она Геннадию. – А пока не человек – не показывайся. Хватит с меня. Иди!
– Ах, так!.. Ладно! – сказал он и вышел.
– Ох, да что же мне делать! – простонала она, стиснув руки. – Какими словами
