свои знакомые.
…Едут люди в автобусе, в трамвае, в метро. До чего ж они сухи, замкнуты, чужды друг другу! До чего ж они незнакомы!
Человек в метро сидит и читает. Сосед по скамье с любопытством заглядывает в книгу. Читающий недоволен. Он старается плечом загородить от соседа страницу. Тот больше вытягивает шею, прямо затылком чувствуешь, как он напрягся. Вот нахал! Читающий возмущен: он чувствует, как в нем растет, раздувается чувство оскорбленной «приватности» (“privacy” — английское слово, не имеющее русского эквивалента).
А вот взрослый человек в силу необходимости проталкивается сквозь толпу. И снова в нем бушует оскорбленная “privacy”. Он почти ненавидит окружающие его плечи, локти, головы. Все эти люди ему мучительно посторонни, крайне незнакомы. От их близости он неподдельно страдает.
Но когда же, в какой момент совершается в человеке переход от светлого детского «все знакомы» к взрослому, отчужденному «я их не знаю и знать не хочу»?
Это — как у кого. У некоторых детей такое «посвящение во взрослые» наступает рано, слишком рано.
Например (вспоминает Юрий), у семилетней Тани, дочери соседей по дому, этот переход уже совершился. Девочка худенькая, отвлеченная, ходячая запятая (Юрий не раз, встречая ее на лестнице, пытался заговорить, но всегда натыкался на стену вежливо-оскорбленной “privacy” в зеленых глазах). До чего же она полна уважения к обычаям, разъединяющим людей! Вместо простого, естественного мира, где все знакомы, ее окружает искусственный мир церемоний…
Юрий улыбнулся, вспомнив рассказ Таниной матери о «случае с ногой». Мать-то как раз была смешливая, общительная, и они с Юрием нередко беседовали у лестничного мусоропровода.
Дело было так: Таня играла на балконе со своим двухлетним братом Сашей, оставленным взрослыми на ее попечение. Мальчик забавлялся ногой, оторванной от деревянного паяца-дергунчика. В ноге еще сохранилась тугая резинка; Саша вытягивал ее, отпускал и с удовольствием слушал звонкий щелчок. Но вдруг как-то ненароком он выронил ногу, и она упала вниз на другой балкон.
Саша залился отчаянным ревом. «Ногу! Ногу!» — кричал он и никак не хотел успокоиться. Таня была в квартире одна с братом и должна была принять решение. Она знала, что там, внизу, живут Солнцевы (недаром папа, запрещая им с Сашей прыгать и стучать, всегда говорил: «Не стучите по потолку Солнцевых!»). Таня — человек долга, а долг повелевал зайти к Солнцевым и попросить, чтобы они вернули ногу.
Но… беда в том, что Солнцевы были Тане незнакомы! Маленькая девочка в свои семь лет уже была законченным образцом взрослого, отчужденного от всех городского жителя. Она знала, что к незнакомым людям обращаться нельзя, не полагается…
Тем временем Саша не унимался. Он так отчаянно вопил: «Ногу! Ногу!» — словно решил тут же, на месте, лопнуть и умереть.
Надо было принять решение, и Таня его приняла. Она спустилась по лестнице на один этаж. Дверь Солнцевых ее пугала — за ней жили незнакомые люди, и как поступать в таких случаях, было неясно. Таня решила с кем-нибудь посоветоваться.
Напротив Солнцевых, на той же площадке, жили люди, совсем Тане незнакомые, даже фамилии их она не знала. Но спросить совета все же не то что потребовать ногу, с этим, на худой конец, можно обратиться к незнакомым. Она нажала кнопку звонка и спросила женщину, отворившую ей дверь, удобно ли будет, если она, Таня, обратится к Солнцевым по поводу ноги?
— Отчего же нет, — ответила женщина, — спроси, только вежливо.
— Спасибо, — сказала Таня и позвонила в дверь Солнцевых.
Отворила ей сама хозяйка квартиры, солидная дама с усами.
— Простите, пожалуйста, что я вас беспокою, — очень вежливо сказала Таня, — но дело в том, что мой брат потерял ногу и очень плачет.
Солнцеву чуть удар не хватил при таком известии… Она метнулась уже вызывать неотложку, но тут выяснилось, о какой ноге идет речь…
Смешно? — подумал Юрий. Да, смешно, но чем-то и страшно. Эта затейливая отчужденность. Спросить незнакомых, удобно ли будет обратиться к другим незнакомым… Удивительно, пугающе рано переселяются наши дети из мира, где все со всеми знакомы, в мир разделительных условностей. Сережа, слава богу, еще не переселился.
Эта резкая черта, думал дальше Юрий, отделяющая «знакомых» от «незнакомых», особенно типична для больших городов с их густыми потоками чужих, безликих, ничем друг от друга не отличимых людей. Идут потоки людей, потоки джинсов, потоки «дипломатов»… В деревнях и малых поселениях сохранились еще кое-где остатки традиции, по которой все со всеми знакомы, все со всеми здороваются… Попробуй соблюди ее в большом городе, где за день каждый сталкивается с тысячами людей! Здороваться со всеми? Отмечать каждого? Утопия. Прозрачная стена, отделяющая нас от незнакомых людей, — единственное спасение от информационной и эмоциональной перегрузки (Юрий любил говорить по-ученому). Спасительное равнодушие к чужим, незнакомым — только оно делает возможной жизнь в большом городе…
Значит, оправдать деление на «знакомых» и «незнакомых»? Выходит, оправдать, но с ограничениями. Не слишком ли часто переходит спасительное равнодушие к чужим людям в равнодушие к чужой беде?
Вот, например, лежит на обочине тротуара, головой к мусорному баку, человек в неопрятной одежде; по-видимому, спит. Кто его знает, скорее всего — просто пьян, а может быть, и болен? Мимо — люди, сплошным потоком, каждый торопится, каждому некогда, никто не остановится, не нагнется посмотреть, в чем дело. Сам не раз проходил мимо такой картины. Спросишь кого-нибудь: «Чего это он лежит?» — «Известно, пьян». И усмешка. И тут появляется какая-то старушка (на наших улицах почему-то именно старушкам до всего есть дело!); нагнулась, потрогала лежащего за плечо, отошла, вернулась с милиционером… Тут уж мое дело — сторона, я со спокойной совестью иду дальше. Но почему все-таки старушка, а не я?
А вот плачет на скамейке женщина в платочке, плачет горько, вытирая слезы по-странному — осенним кленовым листом… Кто ее знает, почему плачет, может быть, ей надо помочь? Но неудобно обратиться, а вдруг встретишь враждебный взгляд: «Тебе-то какое дело?» Этот страх враждебного взгляда словно бы оправдывает мое равнодушие. А люди все идут, идут мимо. Шаркают подошвы, стучат каблуки. А незнакомая женщина все плачет, утирая слезы кленовым листом…
А что, собственно, это значит — знакомый, продолжал рассуждать Юрий (специалист в области точных наук, он любил четкие определения). Если быть честным, надо признать, что «мои знакомые» — это те люди, с которыми по чистой случайности мне пришлось познакомиться, хотя бы поверхностно пообщаться.
Встретил я, например, кого-то в доме моего приятеля. Нас познакомили, я запомнил его лицо; столкнувшись с ним на улице, я, скорее
