область.
Я не видела его выражение лица, но отчетливо услышала, как он сделал глубокую затяжку и медленно выдохнул табачный дым.
— Вашу деревню оккупировала сорок первая пехотная дивизия Вермахта, — констатировал Алекс тихим голосом, и я распахнула глаза от его неожиданной осведомленности. — На их счету много нарушений, в том числе пьяные драки и безосновательный расстрел рабочего населения… Я сочувствую вашей утрате… Виновные уже давно понесли наказание.
Где-то поблизости стрекотали сверчки, едва уловимый ночной ветерок обдувал лицо, а звезды на небе, как и всегда светили спокойным завораживающим сиянием.
Я покачала головой, стараясь не разреветься, и пожала плечами то ли от безысходности, то ли от нарастающего раздражения.
— Что мне их наказания? Тех, кого они убили уже не вернуть.
Мюллер долго и напряженно молчал. До меня доносился лишь ненавязчивый запах табака. В какой-то момент за спиной раздались неторопливые шаги, и боковым зрением я обнаружила, как он остановился всего в паре шагов от меня. Левая рука у него была спрятана в карман, вторая орудовала недокуренной сигаретой, а взгляд скользил по шелестящей листве многолетнего дуба, что находился во дворе дома.
Наши плечи находились в нескольких сантиметрах друг от друга, и от осознания того я тотчас же затаила дыхание. Но отчего-то в тот момент мне не хотелось испуганно отдернуться назад, как это обычно бывало, а напротив…
Мужчина заговорил спустя несколько минут тихим и рассудительным голосом в сочетании с легкой хрипотцой:
— Когда я вступил в ряды СС, совершенно случайно попался мне на глаза трактат Канта «К вечному миру». Он написал одну интересную мысль: «der Krieg ist darin schlimm, dass er mehr böse Menschen macht, als er deren wegnimmt — война дурна тем, что создает больше злых людей, чем их забирает».
— Странно слышать от офицера, что он читает трактат «К вечному миру», — усмехнулась я, мельком поглядев на него.
Он мгновенно словил мой взгляд, и уст его коснулась загадочная легкая улыбка.
— Полагаете, все офицеры поголовно зачитываются военными трактатами? — Мюллер вопросительно вздернул бровь. Я сдержанно улыбнулась и отвела взгляд в сторону окна, продолжив ощущать его изучающий взгляд на своем лице. — Вы глубоко заблуждаетесь. Ни один здравомыслящий человек не захочет пойти на войну… только если не подвержен беспощадной пропаганде. Как в случае гитлерюгенда… Я знаком с десятками парней, которых там морально испортили и уничтожили в них все человеческое. Домой они возвращаются совершенно неузнаваемыми… А пропаганды всякой везде хватает, что здесь, что там… В Союзе она не слабее здешней, уж поверьте… — он выдержал недолгую паузу и сделал глубокую затяжку. — Это необычная война, Катарина, — это война идеологий. Наши предки бились за новые территории, а мы… боремся за чье-то мнение. У каждой страны имеются свои идеологии. Только ни одна из них не догадывается, что спорить и тем более воевать из-за того бессмысленно. Надеюсь, наши потомки будут гораздо умнее. Они будут учиться на наших ошибках и выносить из них определенные уроки.
Я нахмурилась, переплетая руки на груди.
— На свадьбе я уловила обрывки разговоров. Вы с офицерами обсуждали открытие второго фронта американцами. Значит совсем скоро конец войне. Конец всем мучениям, смертям и горю.
— Это всего лишь разговоры, Катарина. Американцы любят попусту болтать. Они говорят о нем едва ли не с начала войны, — холодно отозвался Алекс. — Уж поверьте, они рады Союзу не больше, чем Германии.
— Мне плевать на ваши пропаганды, немцев, американцев… плевать на всю эту политику. Я домой хочу. Просто хочу домой… здесь мне не место. Легко вам говорить, когда вы на родине находитесь и к себе домой каждый вечер возвращаетесь…
Мюллер совершенно ожидаемо усмехнулся в ответ на мои слова, опустив сигарету в стеклянную пепельницу на близстоящем столе.
— Вы правильно делаете, что избегаете эту тему. Политика — это всегда грязь. Женщины не должны купаться в грязи и тем более становиться ее жертвами, — тихим голосом проговорил он, и тут же подавил короткий смешок. Я мельком глянула на него, наблюдая на его лице расслабленную улыбку. — Пытаюсь представить ваше лицо, когда скажу, что у нас с вами одна родина на двоих…
— Что?! — удивленно протянула я, ошарашенно разглядывая его лицо. Два синих глаза смотрели на меня с улыбкой. — Поэтому вы так хорошо владеете русским?
— Именно так я себе это и представлял, — констатировал он, с интересом разглядывая меня. Он выдохнул табачный дым, и легкая улыбка все еще украшала его лицо. — Вот только родился я не при советах, а при царе. И советская Россия для меня совершенно иное государство, нежели царская. Мне было около пяти лет, а сестренке не было еще и трех, когда в семнадцатом году отец успел эвакуировать нас с матерью к родственникам в Германию. В 1900 году он переехал из Мюнхена в Санкт-Петербург работать в посольстве Германии. А дед мой по материнской линии был не последним человеком Петербурга — министром императорского двора. Имел хорошие отношения с царской семьей, был лично знаком едва ли не с каждым членом императорской фамилии, был приглашен на все балы Петербурга… В общем, был одним из тех, кого ненавидели и презирали большевики.
Я внимала каждому слову Мюллера, как завороженная, и не могла поверить собственным ушам. Что сподвигло его на такую откровенность — шнапс или… нечто иное?..
— Значит, ваша мама… она… русская? — осторожно спросила я.
Мужчина коротко кивнул.
— Самая что ни на есть — княжна Мария Воронцова. Была в хороших отношениях с княгиней Ириной Юсуповой — племянницей царя и супругой Феликса Юсупова. Они даже встречались в двадцатых годах во Франции, но после 1933 связь с ними оборвалась… впрочем, как и со всеми русскими аристократами. А деда звали Александр Воронцов… собственно, в честь него меня и назвали.
— А отец? Он был немцем? Фрау Шульц ни разу не упоминала о нем…
Алекс сделал глубокую затяжку, пока взгляд его сосредоточенно скользил по светлеющему горизонту. Я не знала, который был час, но по плавно надвигающемуся рассвету предположила, что было не более трех часов ночи.
— Мой отец был герцогом Георгом фон Мюллером, — голос офицера внезапно похолодел, и мне даже показалось, что он стиснул зубы. — Его, как и дедушку с бабушкой по материнской линии убили большевики. Еще в 1918, в Петербурге. Просто так… без суда и следствия. Как и других титулованных людей, работавших на империю. Впрочем, как и тех, кто имел хоть какие-то титулы по праву рождения. Моей семье повезло… мы уехали из России до начала гражданской войны. Боюсь представить, что было бы, если
