Москве на всесоюзном смотре самодеятельности.
Для Чуркина было полной неожиданностью, когда однажды Надежда Петровна сказала ему:
– Вы наш друг, могу я иметь с вами интимный разговор? Прошу вас, поговорите со Степаном. Насчет его нового увлечения.
Чуркин сделал большие глаза.
– До каких же пор! – продолжала она. – Я понимаю, когда он был молод… но у нас взрослые дети!
– Вы мне открываете Америки, – сказал Чуркин.
– Что вы! Это же знает весь город!
Действительно, среди знакомых Надежды Петровны пошел слух о неблагополучии во взаимоотношениях Надежды Петровны со Степаном Андреичем, пустила слух сама Надежда Петровна при помощи Марго.
И сейчас она печальным голосом рассказала Чуркину, что привыкла к изменам Степана и никогда не делала бурь в стакане воды, тем более что Степан сам ей признавался и раскаивался, он ведь такой по натуре правдивый, Степан, только легкомысленный… Мужская любовь скоротечна. Они прожили почти двадцать пять лет… Конечно, было тяжело, она не сразу свыклась с мыслью, что у него есть другие женщины, – между нами говоря, он не отказывал себе в радостях жизни…
Чуркин огорчился и подумал – а как будет у них с Ниной после двадцати пяти лет? И решил, что, конечно, будет не так, как у Степана с Надеждой Петровной… Он был убежден, что все должны относиться к своим женам, как он относится к Нине, и что за недостаток любви с человека можно взыскать, как за ошибку в работе. Если ему говорили, что такой-то не ладит с женой, потому что у нее дурной характер, он отвечал: «Характер! Мало ли что; кто без недостатков?» – хотя в своей Нине не видел ни одного недостатка. «Пусть перевоспитает ее, иначе какой же он коммунист, – говорил он. – Надо было до женитьбы изучить характер и все взвесить», – хотя сам влюбился скоропалительно и женился скоропалительно, и если бы ему пришлось перевоспитывать Нину, он бы понятия не имел, как к этому приступить.
– Я смирилась, я смотрю трезво, – сказала Надежда Петровна и приложила душистый платочек к глазам. – Дети мне заменили все, я сама их воспитала… Но сейчас они большие, и я обязана подумать, как они воспримут.
– Да, да, да! – озабоченно вздохнул Чуркин.
– Они мне дороги, Кирилл Матвеич!
– А еще бы!
– Теперь от них уже не скроешь. Нельзя оскорблять их нравственность. Пусть это старомодное слово, но я сама воспитана в нравственной среде, – с классовыми предрассудками была среда, но нравственная, Кирилл Матвеич… Если мои Сережа и Катя, – Надежда Петровна картинно приложила к высокой груди белые руки с красными ногтями, – мои чистые Сережа и Катя узнают, что их отец… которого они боготворят… с какой-то девчонкой…
– Да подите вы!
– Это их убьет!
– Кто же она?
– Вера Зайцева.
– Не может быть, не верю! – сказал Чуркин. – Что общего? На что она ему, на что он ей?..
– Он, безусловно, не оставит нас, – сказала Надежда Петровна, осторожно сморкаясь. – Он ведь порядочный. И увлечения его проходят быстро… Но тут он увлечен серьезно – да, да, не говорите, кто же знает такие вещи, как не жена! – и боюсь, что настанет момент, когда я вынуждена буду – ради детей, исключительно ради детей! – взять на себя инициативу.
– Чего инициативу?
– Инициативу развода, – прошептала Надежда Петровна, окунув нос в платок.
– Глупости! – закричал Чуркин. – Еще что! Я поговорю с ним…
Через день, выкроив время, он заехал к Борташевичам, увел Степана в кабинет и начал прямо:
– Слушай, что там у тебя за шашни с Зайцевой?
Борташевич выразил веселое недоумение.
– Не ври, не ври, серьезно увлечен, все знаю!
– Фу-ты, боже мой, увлечен, да еще серьезно, – засмеялся Борташевич. – Это кто тебя информировал?
– Надежда Петровна, вот кто! – сказал Чуркин страшным шепотом.
– Надежда Петровна? – переспросил Борташевич, прищурясь на потолок.
– Ты не юли! Я ее еще не видал в таком состоянии. Довел, понимаешь!.. На что похоже?.. Спокойствие семьи надо беречь…
Борташевич опять засмеялся и лег на диван.
– Я понимаю, конечно, что ничего быть не может, – сказал Чуркин, – но какого черта ты даешь Надежде Петровне поводы волноваться? Ведь даешь поводы? Дал, значит, если она о разводе заговорила!
– О разводе? – переспросил Борташевич, приподнявшись на локте.
– Именно.
– Как же она сказала? – с интересом спросил Борташевич.
– Сказала, что дети оскорбятся и придется разойтись… Вот то-то. Плохо, брат, дело.
– Очень плохо, – подтвердил Борташевич, укладываясь снова. – Совсем плохо, – повторил он погодя, с усмешкой.
– Ты этим не шути! – сказал Чуркин.
– Я не шучу, – сказал Борташевич.
Дело было действительно дрянь, если Надежда Петровна заговорила о разводе.
Он слишком знал ее, чтобы не понять, что это значит. Плевать ей на Зайцеву, и до Зайцевой ли ему, – уж Надежде-то Петровне известно, что ему не до Зайцевой… Надежда Петровна придумала предлог, чтобы подготовить почву для разрыва. Он видел весь ее план: как крот, она будет копать, копать… пока не поверят, что она добродетельная женщина, уходящая от развратного мужа, который истерзал ее изменами. Вон она как подъехала к Чуркину. Дескать, заступитесь, сил моих больше нет. Постепенно она подготовит всех, детей в том числе.
Учуяла наконец запах гари и собирается бежать из горящего здания. Примет свою девичью фамилию, уедет в другой город, ее не коснется ни подозрение, ни презрение, ни даже унылая обязанность – носить мужу передачу.
Потом она будет говорить: «Он, оказывается, еще и воровал, чтобы тратить на любовниц».
Борташевич усмехнулся почти злорадно:
«Э-хе-хе, Надежда Петровна. Дорогая подруга жизни. Опоздали! Изменило вам ваше чутье. Смолоду оно было вострее… И тактика ваша излюбленная – шаг за шагом, тише едешь, дальше будешь, – никуда нынче не годится.
Копайте, копайте… Когда-то прокопаете! Пламенем горит – над головой и под ногами».
Сегодня утром был арестован заведующий галантерейным магазином, один из тех, кто после пожара просил об увольнении.
«Тут не до подкопов – спасайся, кто может… Пропустили сроки, Надежда Петровна, не успеете улизнуть от позора. Крыша рухнет на меня и на вас».
Он злорадствовал… И в то же время смертное отвращение и смертная тоска легли на сердце.
Рассчитывал он, что ли, на ее сострадание, ее поддержку в час расплаты? Даже на «прощай» не рассчитывал.
И все-таки это предательство, которого он ждал, было последней точкой. Окончательно приговоренным почувствовал он себя и окончательно одиноким, более одиноким, чем бездомная собака.
Уже даже некому поплакаться в часы ночных метаний…
Но он все еще работал, разговаривал, ел, пил, шутил. Живые, глядя на него, думали, что он живой. А это мертвец автоматически проделывал то, что свойственно живым.
Ну и
