мои дела шли довольно плохо. Моя подруга становилась все более несдержанной, и я ничем не мог помочь ей. В пьяном виде она была довольно сварлива, и часто это ставило меня в положения, которых я хотел бы избежать. Однажды она поругалась с женою городового, жившей на нашем дворе. Городовиха назвала ее кличкой, зазорной для женщины. Я, в свою очередь, обругал городовиху, а вечером явился ее супруг, начал угрожать мне, что упечет меня туда, куда Макар не гоняет телят, ворон не заносит костей, и даже еще дальше. Наконец, он бросился бить меня, но, хотя я и очень боялся полиции, однако опыт казанских кулачных боев (приобретенный на тех самых полях, где разминался Алексей Смурнов, он же Наумов. —
В.П.) послужил мне на пользу, и городовик был посрамлен мною.
Дом, в котором жил я с Марией, был густо набит странным сортом людей... Какой-то бородатый, свирепого вида человек, одетый всегда в белую блузу и почти всегда полупьяный, любил науськивать на меня свою собаку... Собака у него была большая и тоже свирепая. Бывало, иду я по двору, а он убеждает собаку:
— Гектор, возьми его, дьявола, пиль, Гектор! Кус и его, шарлатана!..
Мне было тяжело среди этой дикой публики, а Мария делала мою жизнь еще более тяжелой, пропивая веши, со всеми ссорясь. Однажды, проходя мимо какого-то духана, я увидал, что она пляшет лезгинку, а трактирные обыватели гогочут, щиплют ее, пьяную и жалкую. Я увел ее домой. Но она злобно сказала мне, что когда мужчина пользуется услугами женщины, он должен платить ей за это, а я — голоштанник и могу убираться ко всем чертям. Мы поругались, и Мария уехала в Баку. Очень огорчил меня ее отъезд. Она была единственным человеком, с которым я мог поделиться и горем, и радостью. Не скажу, что я очень любил ее, и не думаю, чтобы она меня любила, — нас, вероятно, связывала общность положения: но это все-таки была крепкая, дружеская связь. А кроме того, женщина... всегда являлась для меня силой, возбуждавшей лучшее в сердце моем».
Да, да, да! Федор Иванович Шаляпин пишет именно о Машеньке, потерянной Георгием Денисовичем и Руфиной Михайловной внучке. Мать ее Ульяна, недолгая жена Мишани Шульца, уже лет шесть как умерла, отчим, выслужившийся в офицеры из кантонистов, был человек ей чужой, да к тому ж выпивоха. Была Машенька хороша собой, славно пела и рано привлекла к себе мужское внимание. В пятнадцать лет ее соблазнил штабной писарь, потом были еще кавалеры. Так бы и пошла по рукам в гарнизоне, затерянном посреди русских просторов, но один из ухажеров повез ее прогуляться на ярмарку в Курск, когда там набирался хор в «итальянскую» труппу, о чем сообщали объявления на столбах. Ради смеха Машенька, певшая по праздникам в гарнизонной церкви, завернула на прослушивание, неожиданно была принята и к отчиму уже не возвратилась. За три года она изъездила пол-России, переменила несколько трупп и, наконец, осела в Тифлисе, зарабатывая на жизнь пением в ресторане. Любовники не переводились, постоянный мужчина отсутствовал. Одиночество скрашивала вином, которое научилась пить не хуже отчима.
Странствуя, она оказалась в Мариуполе, разыскала там бабушку с дедушкой. С тех пор прилежно писала им письма, в которых отчаянно приукрашивала свое житье-бытье и на слезные просьбы стариков приехать погостить, а то и насовсем отвечала неопределенно. Вскользь сообщала о Феденьке...
До знакомства с Шаляпиным, который, кстати, много позже написал об этих днях: «Голодать в Тифлисе особенно неприятно и тяжко, потому что здесь все жарят и варят на улицах», — Мария жила вполне устроенно. Впервые увидела его на открытой сцене, где Феденька «усердно пел, получая по 2 рубля за выход, раза два в неделю». Высокий, приятной наружности парень ей сразу понравился. Может быть, она почувствовала его будущую звездную судьбу или же просто полюбила — как знать? Еще раз вспомним: «...сказала мне, что... я — голоштанник и могу убираться ко всем чертям. Мы поругались, и Мария уехала в Баку». Прогнала его, а уехала сама. Любила, любила, должно быть!.. Потому и бежала с насиженного места, чтобы от него подальше — Феденька-то любил ее не очень.
[ 1893] Расстались они в начале осени, а весной следующего года Мария постучалась в дом Шульцев в Мариуполе; за ее спиной переминался с ноги на ногу мужчина в жидком пальтишке и рваных сапогах. Он был представлен цирковым актером Михаилом Умрихиным, а главное, мужем; следовательно, она теперь была Умрихиной. Засуетившиеся старики стянули с Машеньки видавшую виды лисью шубу и обнаружили выпирающий живот. В мае родилась девочка Катенька, и здесь есть некоторая загадка. Умрихин, давший Катеньке фамилию и отчество, вряд ли мог быть ее отцом, поскольку познакомилась с ним Мария в Ростове месяца через два после бегства из Тифлиса; а вот Феденька Шаляпин, с которым она рассталась девять месяцев назад, годился в отцы в самый раз.
[ 1894] Первый год жизни Катеньки выдался несчастливым. С появлением четы Умрихиных воздух дома Шульцев пронизало постоянное ожидание скандала. Умрихин нагло дармоедничал, требовал на выпивку. Пьяный, пускался в плоские рассуждения о своей артистической сущности, а потом засыпал, сползши под стол. Мария заглядывала в рюмочку вместе с ним. Старики не выдерживали, начинали назидать, и доходило до жуткого крика. Порой Георгий Денисович проявлял твердость и денег не давал; тогда Умрихин шел на рыбный привоз, где за водку развлекал публику ходьбой на руках. Когда он отправился с бродячими циркачами на заработки в Таганрог и сгинул без следа, никто особенно не огорчился.
Мария пропажи супруга как будто не заметила. Пила она каждый день, старики не могли ей помешать. Прятали деньги — она выносила вещи; ходили за ней по пятам — вообще исчезала из дома, добывала деньги на стороне и возвращалась, едва волоча ноги. Руфина Михайловна однажды заперла ее, но себе на горе — внучка устроила непритворное буйство и высадила стекло. К середине весны Мария допилась до анчутков и стала прятаться в темную кладовку, чтобы не попасться наводнившим дом людям с топорами. Почерневшая липом, с безумным взглядом, в свои двадцать с небольшим она походила на старуху. Наконец ее свезли в больницу для душевнобольных, а через несколько дней к Шульцам прибежал санитар. Когда он развернул платок, в котором лежали нательный крестик на цепочке и на другой цепочке — серебряная монета, Георгий Денисович и Руфина Михайловна все поняли.
Смерть внучки подкосила стариков. В канун праздника Покрова, на
