за ней Ленка Гордова. От неожиданности он выронил из рук зеркальце, в которое разглядывал свое исхудавшее лицо и стриженную машинкой голову. Обе девушки были под стать друг другу: рослые, красивые, нарядно одетые. Само здоровье вошло с ними в палату. И все больные невольно залюбовались на них. Как зачарованный, глядел Роман на Ленку, красивую, в легком светлом платье, с желто-зеленым китайским платком на плечах.
– Здравствуй, Рома! – кинулась к нему Клавка, протягивая руку.
Роман поднялся ей навстречу, а сам не переставал глядеть на Ленку. Ленка подошла к нему зардевшаяся, в глубоком смущении пожала ему руку, не в силах вымолвить хотя бы одно слово. Первым заговорил Роман. Дрожащим от счастья голосом он сказал Ленке:
– Спасибо, спасибо…
Потом пододвинул две крашеных табуретки и пригласил садиться. Клавка все время не спускала глаз с Романа, а Ленка только изредка кидала на него короткие, но много говорившие его сердцу взгляды.
– Мы ведь к тебе давно собирались, – зачастила Клавка. – И пожалели же мы тебя, когда узнали про эту беду! А нынче вот отпросились на базар, да и заявились к тебе. Рад или не рад?
– Рад, да еще как. Не чаял я Лену встретить, этого мне и во сне не снилось, – сказал Роман и, вспомнив про Дашутку, покраснел до ушей.
– Отчего же это? – взглянув на него, спросила Ленка.
Роман понизил голос:
– Думал, что забыла, – и еще тише добавил: – Думал – с глаз долой, так и из сердца вон…
Ленка укоризненно покачала головой:
– Эх, ты!.. Плохо ты обо мне думаешь!
– Не обижай ты ее, Роман, – сказала Клавка. – Не заслужила она этого. Все время только о тебе и говорит.
– Правда это? – Роман осмелился и взял Ленку за руку, терзаясь от своей вины перед ней.
– Не слушай ты ее. Врет это она… – шептала Ленка одно, а глаза ее говорили другое.
Роман с благодарностью пожал ей руку.
В это время в палату вошел Северьян. Увидев у кровати Романа девушек, засмеялся:
– Ну, раз с девками беседу ведет, значит, совсем молодцом.
Не переставая улыбаться, он подал Клавке руку:
– Здравствуй, племянница, здравствуй… А это кто? – повернулся он к Ленке.
И тут Роман совершенно неожиданно для себя выпалил:
– Это моя невеста.
Ленка вспыхнула и закрыла лицо платком. Северьян погрозил пальцем сыну:
– Да ты, я вижу, парень не промах… Губа у тебя не дура, – и расхохотался, окончательно смутив Ленку, а потом совершенно серьезно проговорил: – Ну-ну, дай Бог…
Присев рядом с Клавкой на подставленную ему кем-то из больных табуретку, Северьян шепнул ей:
– Чья она будет-то?
– Гордова Гурьяна.
– Да что ты говоришь! – изумился Северьян. – Моего, значит, сослуживца Гурьяна Корнилыча дочь? Гляди ты, какую кралю Гурьян вырастил! Вот не думал я… – Он повернулся к Ленке, ласково оглядел ее и спросил: – А правду Роман говорит?
– Врет, все врет, – засмеялась Ленка, кусая кончик платка.
В палату заглянула из коридора сестра и пропела:
– Ух, как тут у вас весело!.. Заканчивайте беседу. Время для посетителей вышло…
Ленка и Клавка сразу поднялись и стали прощаться. Роман вышел проводить их в коридор. Подавая ему руку, Ленка спросила шепотом:
– Ты зачем это сказал? Ой, как стыдно!.. Что теперь твой отец подумает про меня?
– А ничего… Только со свадьбой поторопится.
– Правильно, правильно, Рома, – услыхав их разговор, громко сказала Клавка.
– Пиши мне, Лена, ждать буду, – попросил Роман.
– Если сам вперед напишешь, то буду писать, – увлекая за собой Клавку, бросила Ленка на ходу.
Дав Роману проститься с ними, вышел из палаты и Северьян. Взглянув на него, Роман убедился, что отец в самом отличном настроении. И он не ошибся. Северьян положил ему руку на плечо, расплылся в улыбке:
– Ну, ежели не врешь, то дай Бог… Обрадовал ты меня, шибко обрадовал. Поправляйся скорей, а осенью и о свадьбе подумаем. За великую честь почту с Гурьяном породниться…
Всю ночь радостно взволнованный Роман пролежал с открытыми глазами. В самых мельчайших подробностях переживал он снова и снова свое нежданное свидание с Ленкой. Рядом с ним метались во сне, стонали и бредили больные. Невыносимой показалась бы ему эта бессонная ночь в палате, если бы не было в сердце такого полного ощущения счастья, такой окрыляющей радости.
Он думал о Ленке, и странным казалось, что еще совсем недавно он готов был навсегда отказаться от нее ради другой.
Уже синий рассвет глядел в окна, уже затихли, как всегда на рассвете, больные, дыша глубоко и ровно, а Роман все не мог уснуть. И спать ему совсем не хотелось. Неотступно стоял перед его глазами все заслонявший образ Ленки, и звали его к большому счастью, к вечно желанной жизни ее глаза, ее улыбка, похожая на первый утренний луч июльского солнца.
А утром во время обхода Сидоркин, выстукав и выслушав его, сообщил:
– Ну-с, молодой человек, готовьтесь к выписке. Все зажило, как на хорошем волкодаве.
Через четыре дня Роман уже был в Мунгаловском. Его раненое плечо стало немного пониже здорового и ныло к перемене погоды.
Родные твердо порешили женить его осенью на Ленке и с лета начали исподволь готовиться к свадьбе. Но скоро случились такие события, которые сломали навсегда привычную, размеренную жизнь.
20
Елисей Каргин атаманил последний год. Атаманство ему порядком надоело, и он с нетерпением дожидался Покрова, когда обычно, раз в два года, бывали в поселке выборы нового атамана. В конце мая снова раскинулся у Драгоценки полотняный городок кадровцев и по-прежнему ежедневно ходил Каргин к Беломестных получать распоряжения. В поселке давно уже косили сено, а он еще ни разу не удосужился побывать на покосе, где работали у него брат Митька с сестрой. Только перед самым Ильиным днем, когда началась метка зародов, отпросился он у Беломестных на помощь косарям.
Уже заметно припекало, когда выехал Каргин из поселка. По неумолчной трескотне кузнечиков в полыни, по крикам домашних гусей и уток в озерке у поскотины решил Каргин, что к вечеру соберется гроза, и стал поторапливаться.
За поскотиной догнал его Платон Волокитин на громыхающей телеге.
– Здоровенько, Елисей Петрович! Размяться, говоришь, поехал?
– Да вот вырвался кое-как. Мне атаманство вот где сидит, – похлопал себя Каргин по затылку. – Я ведь не богач, для меня оно чистый разор: дела не делаю и от дела не бегаю… А ты, говорят, всех обогнал?
Платон любил прихвастнуть. Рассмеявшись, он с готовностью сообщил:
– Да, не жалуюсь. Сто копен сметано и в кошенине лежит не меньше. Через недельку оно
