5 февраля, пятница
Вернувшись с Медвежьих озер, Сергей взахлеб рассказывал отцу о строящемся радиотелескопе.
— Пап, скажи, когда ракета в космос полетит?
— Не забегай так далеко вперед! — остановил любопытствующего Никита Сергеевич. — Космические работы только разворачиваются. В перспективе обязательно полетит!
— В ближайшей перспективе? — задыхаясь от нетерпения, не унимался сын.
— Хочется, чтоб получилось в ближайшей.
— В самой ближайшей?
— Чего секреты выпытываешь?! — нахмурился отец.
— Я никому не скажу! — посерьезнев, ответил студент. — Знаешь, какие у нас умы работают! Знаешь, какие головы?! Не знаю, что бы я сделал, только б в таком деле помогать!
— Учись лучше!
— Учусь! — мечтательно вздохнул сын.
— И ешь давай как следует, а то ходишь, кусочничаешь, то тут бутерброд перехватишь, то там кусок пирога, а молодому организму питаться надо, тем более ты науками занимаешься! — прикрикнул отец. — Не будешь правильно питаться, Валерия Алексеевна тебя от занятий отстранит!
— Не отстранит!
В кабинете Хрущева на Старой площади был диванный уголок, он состоял из двух кожаных диванов, стоящих друг против друга, и одного кресла, к ним-то, на низкий журнальный столик, и подали чай с пряниками, вареньями и баранками. На центр выставили коробку шоколадных конфет. Плотные шторы были распахнуты, и всю комнату заливал солнечный свет. День выдался не пасмурный, светлый, почти весенний. На одном диване сидел пожилой мужчина в больших роговых очках, не худой и не полный, с густыми, несколько вьющимися волосами. Он все время держал на животе сложенные замком руки. Строгий темный костюм на нем был до такой степени отглажен, что казалось, будто его только-только сняли с вешалки. Напротив расположился маршал Советского Союза Булганин.
— Мы, Николай Никитич, рады, что все обошлось, — проговорил министр Вооруженных Сил. Он подался к соседу и пожал профессорское запястье. — Кто бы мог подумать, что с вами, с выдающимися светилами науки, такое случится?
Маршал подвинул к себе чашку с душистым чаем, бросил туда две дольки лимона, положил сахар и, перемешав, отхлебнул.
— Мы с Никитой Сергеевичем каждый день ареста ожидали! — продолжал он. — Немыслимое напряжение, когда об этом бесконечно думаешь и все время ждешь, — вот придут, вот придут! — В речи министра угадывалось беспокойство.
Профессор Виноградов как-то подобрался, насупился.
— А мы, доктора, ничего подобного не ожидали, — грустно ответил он, скрипучим, когда-то очень задорным голосом, — не могли вообразить, чтобы нас, лечащих врачей руководителя государства, кто-то посмеет тронуть. Но случилось. Что мы испытали! — Николай Никитич смахнул выступившую слезу. Никогда на его добродушном, а теперь точно высеченном зубилом, лице нельзя было предположить даже намека на слезы, глаза обычно лучились, улыбались.
Булганин с сочувствием похлопал гостя по коленке.
— Успокойтесь, дорогой мой, все позади!
— Били больно, очень больно! — сдавленным голосом продолжал Николай Никитич. — Профессор Этингер в тюрьме скончался, физических мук не выдержал, царство ему небесное!
Виноградов подбирал платком слезы.
— Вам, ждущим, повезло, — кивнул доктор Булганину, — вас не били, не мучили, вы только ждали.
Профессор Виноградов, точно изваяние, замер на диване, вспоминая те ужасные лубянские дни. Он не притронулся ни к чаю, ни к пряникам, ни к конфетам, молча сидел, уставившись в пустоту. Булганин не трогал его — пусть успокоится.
В кабинете появился Хрущев и сел рядом с доктором.
— Вы герои, герои! Ну-ну! — Никита Сергеевич притянул профессора к себе. — Мы, Николай Никитич, эту проказу с корнем выдрали! Высшая мера наказания в исполнение приведена. Нету ни Берии, ни его подручных.
— Знаю, знаю… — сквозь душившие слезы шептал профессор.
— Замарались мы страшно, теперь надо грязь выскрести, партию от позора отмыть. Нелегкое дело! — качал головой Первый Секретарь. — Надо сделать так, чтобы партия и в особенности органы государственной безопасности не дрожь у людей вызывали, а уважение. И сделаем, обязательно сделаем! Я, Николай Никитич, решил на руководящие должности в органы партийных вожаков выдвигать, думаю брать тех, кто помоложе. Молодежь подлостью не замарана. Рыба, как известно, с головы гниет. Старую голову мы отсекли, а новая голова теперь совершенно иная будет.
Доедая очередной сухарик, маршал Булганин одобрительно кивнул.
Николай Никитич успокоился.
— Я, Николай Никитич, распорядился вдове покойного Этингера персональную пенсию установить и прикрепить к кремлевской столовой, — завладев сухой ладонью доктора, говорил Хрущев. — Поручил отдельную квартиру дочери подобрать.
— Спасибо, спасибо! — ожил Виноградов. — У Этингера семья большая, жилплощадь им необходима!
— Бойня, через которую страна прошла, закончилась. Хватит крови! — Никита Сергеевич крепко пожал профессорскую руку. — Вы пейте чай, пейте, а я пока звонок важный сделаю.
Хрущев выбрался с дивана и вышел в соседнюю комнату.
Николай Александрович съел шоколадного «Мишку» и налил профессору душистой заварки. Чай был вкусный, с добавкой мяты. Профессор оттаял, отхлебнул чай, потянулся за баранкой.
— Можно деликатный вопрос? — после долгой паузы решился Булганин.
— Слушаю?
— Не посоветуете, что бы такое принимать, чтобы лучше получалось… — понизив голос почти до шепота, промямлил министр.
— Не понял, извините? — светила уставился на маршала.
— Ну, чтобы как у молодого было… — покраснев, объяснил Булганин.
— Что у молодого?
— Чтобы стоял, как у молодого.
— Ах, вот что! Ну, понятно, понятно! — доктор широко заулыбался. — Есть такие средства, разумеется.
— Поделитесь! — жалобно попросил Николай Александрович. — А то, знаете, не всегда так, как хочется, получается! — с отчаянием в голосе добавил он.
— Ну да, ну да! — понимающе кивал профессор. — Попробуем помочь.
— Попробуйте, а то часто — бац! — и того, — не включается! — развел руками несчастный.
— Я вам кое-что порекомендую, — пообещал ученый. — Но в вашем случае лучше приехать на осмотр. Мы не спеша поговорим, разберемся. Сможете выбраться на неделе?
— Конечно, смогу! Прямо завтра. Говорят, эта штука у мужчин точно второе сердце?
— Можно и так выразиться. Но я слышал, Николай Александрович, что у вас не все скверно?
— Да нет, не скверно, — как бы оправдываясь, ответил маршал, — даже совсем у меня не скверно, но, как до дела доходит, огонька будто нет! Жару, так сказать, маловато!
— Ну, вам и не двадцать лет, — заметил профессор.
— В том-то и дело! В двадцать я все рекорды бил!
— Так, как раньше, функцию восстановить вряд ли получится, но усилить — безусловно, усилим, — пообещал Виноградов.
— Уж постарайтесь! Одним, знаете ли, вино подавай, кому-то баня жизнь спасает, а я без женщин чахну, дня в одиночестве не просуществую. А как до ответственного момента доходит, иной раз чувствую себя не в своей тарелке. Если попадется какая-нибудь незнакомка таинственная, может и срыв получиться, а если обычные, свои, — еще куда ни шло! — разоткровенничался министр.
— Не переживайте, подлечим.
— Вы Лаврентия по этому вопросу консультировали?
— Берию? — вскинул голову Виноградов. — Консультировал.
— Лаврентий справлялся?
— Справлялся.
— Вот и мне надо справляться. Справляться, справляться и еще раз справляться! — наливая коньяк, который предусмотрительно поставили на столик, заключил министр Вооруженных Сил.
— Будете? — приподняв бутылку, предложил гостю он.
— Извините, не пью.
В окнах потемнело. От радости слепящего солнца не осталось и следа. Началась пурга, снежинки липли на окна.
«Когда эта зима кончится?» — вздохнул профессор, глядя за окно. С двух на кафедре был назначен прием.
— Поеду, а то все дороги заметет, — вставая, сказал Виноградов.
— Я вам свою машину дам. Ребята быстро домчат.
— За машину спасибо, но мне и на и метро удобно. Жду вас завтра, в одиннадцать.
— Буду, буду! — пообещал Булганин. — А от машины не отказывайтесь. Идемте, дорогой, я вас провожу.
— Никите Сергеевичу передавайте поклон!
— Профессор — мужик что надо! — дождавшись Хрущева, заявил Булганин.
— Представляешь, каких людей мучили? Виноградов пятнадцать лет Сталина лечил, всю его семью, и Светку, и Ваську. Иосиф и собственного доктора не пощадил.
— Я ему медаль «За отвагу» дам, как думаешь? — спросил Николай Александрович.
— Ты всем медали дай, врачей человек сорок мучили.
— Правильно, всем, — согласился министр Вооруженных Сил и вытер салфеткой измазанные шоколадом пальцы. — Слушай, Никит, может, в субботу в баню рванем? Расслабимся, в прорубь прыгнем?
