что переплатил он чиновнику не меньше пятидесяти рублей. «Застиг ты меня врасплох, а то бы разговор у нас другой вышел», – с ненавистью глядел он на довольную физиономию своего гостя и незаметно старался отодвинуть от него подальше графин с наливкой.
После этого случая Сергей Чепалов магазин закрыл и стал всем говорить, что заниматься торговлей окончательно бросил. Сколько ни привозил Никифор заграничных товаров, в поселке они их не продавали. Возили контрабанду на прииски. Там они не только выгодно сбывали все, что привозили, но и скупали у старателей золото, которое с большими барышами переправляли за Аргунь. По приискам купец всегда разъезжал с Алешкой. По зимним глубокоснежным дорогам смело гоняли они заиндевелую тройку в любую пору. В кошевке у них было приделано двойное дно. Туда и прятал купец мешочки с золотом. В одну из поездок, когда они возвращались с прииска Тайного, поздно вечером увязались за ними трое конных и гнались вплоть до Мунгаловского. После этого случая Алешка наотрез отказался ездить с отцом. Но купец уже опять осмелел: волков бояться – в лес не ходить.
– Будем с Никифором ездить, – сказал он. – Мы не из пугливых.
Они запаслись шестизарядными «смит-вессонами» и продолжали разъезжать по-прежнему. В кошеву запрягли лучшую тройку, на которой легко делали в сутки стоверстные перегоны. Опасные места проезжать норовили днем.
Только раз, в начале февраля, понадеявшись на светлую месячную ночь, ехали они домой через таежный Яковлевский хребет. Везли с собой около двух фунтов золотого песка. Никифор кучерил, а Сергей Ильич, привалившись к задку кошевки, зорко поглядывал по сторонам. Погода тем временем испортилась. На высоко стоявший полный месяц набежали тучи, подул ветер. Дорога, сжатая справа утесами, а слева черным тыном тайги, круто ползла на перевал. Здесь-то и услыхал Сергей Ильич быстро настигающий их топот. Он перекрестился и выхватил из-за пазухи револьвер. И в это же время Никифор шепнул ему:
– Впереди на дороге люди.
Бросив вожжи, Никифор выскочил из кошевы и упал в придорожную канаву, скрытую в тени утеса.
– Эй, купец, давай золото, а не то живота решим! – крикнули из-за косматых белых кустов.
– Вот вам золото! – выстрелил купец на крик и тоже бросился из кошевы в канаву.
С деревьев посыпались на дорогу снежные хлопья. Испуганные выстрелом кони шарахнулись с дороги в сторону и завязли в сугробах. Кошева, зацепившись за пень, перевернулась. Первыми же ответными выстрелами грабители уложили коренника и одну из пристяжных. Третья лошадь запуталась в постромках и билась, тяжело всхрапывая.
– Ну, кажись, пропали, – сказал купец, зарываясь поглубже в снег.
– Ничего, держись! – подбодрил его Никифор. – Здесь темно, нас им не видать.
– Сдавайся, толстосум! – сказал уже гораздо ближе все тот же голос.
Купец хотел было снова руганью ответить на крик, но Никифор ткнул его под бок и приказал:
– Молчи! Пусть теперь они сунутся…
Но грабители сунуться не посмели. Добив двумя выстрелами последнюю пристяжную, вдоволь наругавшись, они уехали. На прощанье пригрозили:
– Не минуешь нашей пули, купец! Мы еще встретимся.
До утра просидели Чепаловы в канаве, не рискуя выглянуть на дорогу. Спасла их только добрая одежда. На обоих были шубы и собачьи дохи, а на ногах оленьи унты. Утром, с обмороженными лицами, прихватив золото, добрались они до постоялого зимовья. Оттуда съездили за кошевой и упряжью убитых коней. Сергей Ильич попробовал было содрать с коней шкуры. Но за ночь конские туши так промерзли, что при ударе глухо звенели. Шкурами пришлось попуститься.
С тех пор не захотел ездить с отцом по приискам и Никифор. Пришлось Чепалову прекратить выгодную торговлю. Он заметно осунулся, пожелтел и сиднем сидел дома, злой на весь мир и больше всего на самого себя. Домашние, угождая ему, старались не стукнуть, не брякнуть. Каждый день он порол чересседельником внучат, доводил до слез невесток, ругал сыновей лежебоками и трусами. Ребятишки старались совсем не попадаться ему на глаза. Степанида Кирилловна первое время пробовала его уговаривать, но купец и ей под горячую руку поднес затрещину, после чего она не на шутку расхворалась и редко выглядывала из спальни.
Досадовал на себя Чепалов за то, что, несмотря на уговоры, не остался тогда ночевать на прииске.
– Угораздило же дурака. Каких коней загубил! А ночуй я там – ничего бы не случилось, – без конца сетовал он, слоняясь по комнатам большого притихшего дома.
Вскоре на том же Яковлевском хребте был убит и ограблен михайловский купец Тепляков. «Ага, значит, не один я впросак попался», – подумал Чепалов, услышав об этом. Теплякова он хорошо знал. Это был пухленький, с большим брюшком старичок из ссыльных поселенцев.
– Хитрей тарбагана был Лавр-то Семенович, а попался-таки. Ухлопали, – сообщил он невесткам и даже как будто повеселел. Приказал топить баню, хотя была только середина недели.
Из бани Чепалов вернулся совсем довольный. В черных бурках на босу ногу, в белой рубахе с расстегнутым воротом, сидел он на кухне за самоваром. Чай с брусничным вареньем приятно освежал его. То и дело вытирал он потеющее лицо мохнатым голубым полотенцем и не спеша опоражнивал стакан за стаканом. В окошко он видел улицу и розовые от заката заречные сопки. По улице гнали казачата на вечерний водопой табуны лошадей, пощелкивая бичами; с возом зеленого сена проехал запоздавший Никула Лопатин, прошла старуха в бурятской шубе.
Увидев за плечами Никулы ружье, купец решил, что Никула ездил осматривать ловушки на колонков и за попутье везет сено. Потом стал гадать, попался или нет Никуле колонок. Решил, что попался. В этом его убедило то, как бодро поглядывал Никула по сторонам.
Короткий закат между тем догорал. На снежных гребнях сопок потухли оранжевые блики света. Сквозь сизую изморозь неясно замаячили в небе звезды. Купец поглядел на них, подмигнул приглянувшейся ему звезде и после этого почувствовал себя совсем хорошо и уютно.
В ограде хрипло залаял волкодав. Купец отодвинул наполовину недопитый стакан и повернулся к окну, выходившему в ограду. Кто-то широкоплечий шел мимо окна к крыльцу. Пока он размышлял, «кого несут черти», обитая кошмой и соломой дверь распахнулась. Белым клубящимся облаком холод ворвался с надворья в кухню. Вошедший стукнулся в темноте о высокий порог.
– Кто это? – не вытерпел купец.
– Я, сват, – откликнулся глухим простуженным голосом Епифан Козулин. – Чуть не изувечился у вас. И чего это сидите в темноте?
– Чего же споразанку керосин жечь, еще не ночь…
– Ну, здорово, сват! – перекрестился Епифан на иконы.
– Здорово, здорово. Давненько не заходил.
– Некогда все было, дела, – ответил Епифан, а сам подумал: «Не шибко к тебе находишь. Раз
