Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 164
– Сколот – не простой раб. Он за что-то наказан Диофантом. Но кто он – неизвестно.
Только Пифодор с его способностью узнавать чужие тайны проведал, что Сколот и Фарзой одно и то же лицо, и сообщил об этом Табане.
Перед самым отплытием, когда гребцов только что приковали к веслам, кривой надсмотрщик без причины стал придираться к рабам, кричал и размахивал бичом. Ударил и Сколота, но тут же наклонился и шепнул ему:
– Госпожа Табана помнит о тебе и хлопочет о твоем освобождении!
За эту фразу надсмотрщик получил десять серебряных монет от неизвестного человека.
Вот эти-то десять слов оглушили Сколота словно обухом. И сейчас, откидываясь назад с веслом, он упорно думал о сказанном. Табана хлопочет! В этом было много радостного, волнующего. Но как она хлопочет о нем? Возможно, пытается выкупить его за деньги? И он, бывший князь, теперь же грязный и вонючий раб, сойдет с корабля, чтобы сменить одного хозяина на другого. Выкупленный на женские деньги пленник!.. И сразу рисовалась картина. На берегу стоит красивая вдова с темными глазами в окружении разодетых и веселых друзей и слуг. Она платит золотые деньги, взамен которых кривой надсмотрщик выгоняет его из темного гребного гнезда на ярко освещенное место. Грязного, заросшего волосами и бородой, с руками, скрюченными от мозолей. А главное – раба. Человека, что не сумел удержать свою свободу, стал презренным гребцом-невольником. Вымыть тело и сбрить бороду легко. Но кто снимет скверну рабства?.. Никто и никогда! Рабское клеймо можно смыть лишь большой кровью, в борьбе за свободу, убив или пленив своих хозяев, разгромив их охрану! Выкупленный же раб лишь меняет своего хозяина. И разве не будет он чувствовать себя невольником Табаны, если получит свободу ее стараниями и за ее деньги?.. Возможно, она очень хочет видеть его свободным, не исключено, что чувствует к нему страсть.
Это не диво. Богатые вдовы нередко покупают себе молодых рабов и сожительствуют с ними. Но удовлетворит ли его доля наложника, купленного за деньги?
От этих мыслей Фарзоя бросало в жар. Он начинал потеть, грязные струйки бежали по телу. Безрукавка покойного кузнеца размокала, и отвратительный сладковатый дух разлагающегося трупа отравлял воздух вокруг, даже проникал на палубу.
Диофант, вышедший из каюты посмотреть на море, покрутил носом, сморщился.
– Откуда это пахнет падалью?.. И кажется, падалью человеческой!
Бесс поклонился и доложил, что зловоние исходит от самого сильного гребца под палубой – Сколота.
– А, – улыбнулся Диофант, – от Сколота? Это хорошо!.. Что же от него так дурно пахнет? Или он неопрятен, а может болен?
– Воняет его одежда, надетая на него по твоему указанию, стратег. Это безрукавка, снятая с мертвого раба, того, что страдал при жизни дурной болезнью.
Диофант еще шире улыбнулся, вспомнив это. Он был в хорошем расположении духа.
– Верно, я помню, – кивнул он головой. – Этому рабу суждено умереть у весла!
В то же время, высказывая такое суровое определение, Диофант не оставил мысли о том, что Фарзой смирится, попросит у него милости. Тогда князя-раба можно будет использовать как смелого воина. Но, разумеется, не в Скифии. На родине таких рабов не оставляют. Фарзой родовой князь, царский родич и известен как враг Гориопифа, одного из правителей покоренной страны.
Фарзой продолжал потеть от волнения и работы и клялся мысленно, что никакой выкуп не заставит его стать рабом вдовы, хотя бы и под именем свободного. Лучше вечно грести веслом и носить грязную безрукавку, чем испытывать позор в роли раба, выкупленного бабой! Лучше рабство и смерть, чем позорное освобождение!
– Эй, Сколот, – негромко предупредили его товарищи, – ты слишком спешишь и нарушаешь общий порядок работы!
Фарзой пришел в себя. Оглянулся, вздохнул. До его ушей донеслись отрывистые фразы о том, что в море показался пиратский корабль.
– Говорят, грек беглый набрал отряд из тавров и промышляет разбоем в здешних водах.
Кто этот грек? Возможно, Пифодор?.. Сколот, не переставая грести, широко открыл глаза. Если это так, то родосец молодец! Он сумел пробраться к таврам, отремонтировал «Евпаторию», снарядил ее для опасного морского промысла и теперь гуляет по зыбким волнам Понта Эвксинского, собирает урожай там, где не сеял! Теперь предприятие пронырливого грека показалось князю в ином свете. А сам Пифодор предстал перед ним как смелый, свободолюбивый человек. О, как хороша ты, свобода!..
Рабский ошейник стал душен, цепи обжигали руки и ноги. Все существо запросило одного – свободы! Свободы дикой, пиратской! Не купленной за золото по женской прихоти! Жажда борьбы вспыхнула в груди. Вот бы раскроить голову Диофанту острым мечом! Он уже видел мысленно, как падает перед ним на палубу ненавистный сатрап, кровь врага стекает в море. Эх!.. Все мысли и чувства Фарзоя устремились вперед, в привольные степи, где скачут на конях всадники, мелькают в воздухе стрелы, мечи и копья. Вперед!.. В войне рождается горделивое сознание собственной силы. Свободу не выпросишь и не купишь за деньги. Ее надо завоевать в кровавой борьбе!
– Слушай, Сколот, – недовольно, с раздражением замечают гребцы, – ты опять начинаешь сбиваться! Что с тобою? Ты хочешь, чтобы всех нас наказали?
Надсмотрщик уже тут. Он ругается, щелкает бичом, грозится всех перепороть и оставить без еды до утра. Жгучие, как раскаленное железо, удары крученой сыромяти словно вспыхивают на спине яркими огнями, прогоняют душевное отупение, заставляют выпрямиться от боли, ощутить ненависть и ярость. Это делает работу спорее. Не имея возможности избегнуть ударов или ответить на них дракой, гребцы всю силу своей озлобленности воплощают в работу.
«Злой раб лучше работает», – утверждают рабовладельцы и не скупятся на удары и наказания.
Когда надсмотрщик уходит, все начинают ругаться, выражая свое недовольство поведением Сколота. Никто не смеет ударить его, зная, что этот раб обычно работает лучше многих, но не прощает обид, а на удар отвечает ударом.
Мерно вздымаются весла, мерно опускаются в серые волны, еще ледяные, не прогретые весенним солнцем. Корабль ходко плывет, удаляясь от Херсонеса. Таврские горы маячат слева. Море пустынно и своей подвижной однообразной поверхностью нагоняет на душу уныние.
Диофант уходит в каюту. Он садится за стол, играет с Бритагором в кости и пьет вино.
Часть четвертая.
Царство рабов
Глава первая.
Купец Халаид
Еле теплится светильник, наполняя комнату слабым, трепетным светом. Выступают на стенах полинялые фрески. Кажется, что море, изображенное художником, волнуется. По нему скользит быстрый корабль аргонавтов. Язон стоит на носу судна и смотрит, как волшебная птица Алкион вьет гнездо на морской волне, словно стараясь показать смелому искателю золотого руна, что стихия спокойна и его плавание будет благополучным.
Но что это?.. Девушка прислушивается, широко открывая глаза, в которых яркими точками отражается огонек светильника. Откуда-то из-под пола или из толщи каменных стен возникает и усиливается протяжный, всхлипывающий вой. Его надрывные ноты берут за сердце, переливаются так жалобно, что девушка хватается за уши и трет их ладонями. Но тут же опять со страхом и любопытством ловит эти странные звуки. Они переходят в рыдания и наконец рассыпаются в бессильные, словно умирающие отголоски.
Может, это воет собака, запертая кем-либо в пустом помещении? Но все двери закрыты заботливыми руками самого Саклея. Неужели он мог запереть собаку в одном из покоев?
Все утихло. Никаких звуков уже не доносится сюда, в чердачное помещение. Во дворе много рабов, но они словно вымерли, ни голоса, ни стука.
Никого нет в страшном доме, который стал тюрьмой для Гликерии. Саклей занимается своими делами во дворце, где проводит большую часть своего времени. Алцим, этот вялый отпрыск старинного пантикапейского рода, сидит где-то в имении на Железном холме. Там недавно умерла его безумная мать, страдавшая приступами страха перед духами и демонами ночи. Она мучилась видениями. Говорят, когда она находилась в этом доме, то ее ночами преследовали собаки с человеческими головами. Может, они и в самом деле существуют, эти страшилища? Уж не они ли бегают по пустым покоям и оглашают ночную тишину своим воем?
Но вопли не возобновляются. Тишина звенит в ушах. Отчаяние холодной змеей проникает в грудь. Словно с того света доносится как бы хлопанье дверей, щелканье замка. Потом во дворе раздаются неясные голоса и звонко цокают копыта лошадей. Знакомые, милые сердцу звуки, они напоминают детство, просторы сарматской степи, отца и многое, что представляется сейчас ярким, радостным, исполненным праздничного оживления. Гликерия рукавом отерла со лба холодный пот. Теперь ей уже не так страшно. Кто-то находился в доме, вышел из него и, сев на коня, уехал.
Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 164
