Номер сто пятьдесят четыре, ты уже освоилась?
— Да, — робко отозвалась я.
— Когда отвечаешь надзирателю, нужно выходить из строя! — тут же гаркнула Галька.
— Пятьдесят восемь, не нужно кричать на новенькую, — отозвалась фрау Грета с натянутой улыбкой. — В том, что она не выучила правила, полностью твоя вина. Сегодня дежуришь на кухне… А впрочем, вместе вам будет веселее. Возьмешь с собой еще человек пять, особенно тех, кто давно котлы не драил.
— Ну, спасибо тебе, Катька… — пробубнила под нос Галина.
— Ты что-то сказала? — спросила фрау Грета, сделав вид, что не услышала.
— Никак нет… Я все поняла и услышала. Будет сделано, — ответила Галька, выходя из строя.
— Не переживай, я пойду на дежурство с тобой, — приободрила Вера, мельком улыбнувшись.
Мы разбились на пары и всем строем шли минут пять по узким темным коридорам без окон. Первое время мне казалось, что находились мы в подвале. Дошли мы до холодного длинного помещения с металлическими столами и такими же скамейками. В тарелках нас ожидали два ломтика странного хлеба по двести грамм и коричневая жижа в металлической кружке.
— Это хлеб? — с недоумением спросила я, усевшись на скамью плечом к плечу с другими женщинами.
— Эрзац-хлеб из бурака и опилок и немецкий эрзац-кофи… вроде как из желудей, — ответила Верка, с жадностью откусив хлеб.
— А ти що носом воротишь, Катька? — усмехнулась Галька, сидевшая напротив. — Небось не привыкла к такой похлебке? То-то же я смотрю у тебя руки-то больно чистые… без мозолей. Да и щеки у тебя имеются. Ну-ка признавайся, у фрау-мадам какой жила, пока мы тут как батраки за хлеб с опилками горбатились?..
Я откусила черствый хлеб и с трудом разжевала его, сделав глоток горького кофе.
— У помещицы на ферме, — нехотя призналась я.
— А що сюда сослали? — удивилась незнакомая девушка с красивыми зелеными глазами, сидевшая по правую руку от Галины. — Небось воровать начала? Или полюбовницей ее мужа стала?
Женщины вокруг засмеялись: кто-то тихонько подавил смешок, а кто-то, не сдержавшись, заржал как лошадь.
— А ты все об одном думаешь, Надька, — с упреком произнесла Вера, направив на нее тепло-карие глазки.
— Не всем же быть такими благородными фифами, Верочка, — усмехнулась Надежда, сверкнув двумя изумрудами в сторону Веры. Имя девушки она выделила по-особенному, с нескрываемым презрением.
— Да нет же… Я под утро разговор фрау Розы и фрау Греты подслушала, — с интригой в голосе начала другая незнакомая девушка полноватого телосложения, наклонившись вперед. — Катьку офицерик какой-то приволок, в кителе красивом… черном. Видать из этих… из эсэсовцев.
— Да ты що, Тонька! А ну-ка, Катька, признавайся, що ты там такого натворила? — с интересом спросила Надежда, а на лице ее нарисовалась язвительная улыбка.
— Хватит лясо точить! — раздался громогласный голос Гальки. Ее кулак громко стукнул по поверхности стола, и несколько кружек вздрогнули. — Забыли, що на завтрак тильки пять минут отведено? Давайте… шнеля, шнеля!
— Почему они тебя фифой называют? — тихо спросила я у Веры, когда мы пошли вслед за фрау Гретой в рабочие цеха.
— Я из семьи профессоров… Знаю французский и английский, — призналась Верочка. — Мама француженка у меня, вот и научила всему, что знает.
— Так ты из бывших?.. — удивилась я. — Как же ты тогда здесь оказалась?
— Из бывших дворян? — хохотнула девушка, застенчиво прикрыв тонкие алые губки ладонью. — Нет, мой отец еще с начала девятисотых годов в партии большевиков состоял… революционером был, так сказать. Он у меня образованный, доктор наук, поэтому помогал красноармейцам в госпитале во время Гражданской. А в империалистическую фронтовым доктором был. До сорок первого преподавал в ленинградских институтах, ему даже предлагали место в министерстве здравоохранения… — девушка с грустью опустила тепло-карие глаза с темными густыми ресницами. — А я… я на лето отправилась к бабушке в деревню в Псковской области… там и застала войну. Бабку мою сразу расстреляли за помощь партизанам, а меня вот… сюда угнали. Про родителей своих до сих пор ничегошеньки не знаю. Как они там… живы ли. Слухи ходят, что Ленинград под блокадой немцев.
— Прости, я… я не хотела рану ворошить, — извинилась я, нервно подергивая край теплой куртки. — Нашу мамку тоже фрицы убили, нас с Анькой сюда свезли. Недавно узнала, что и брат наш младший погиб под Ленинградом…
— Анечка мне рассказывала про маму вашу, мне очень жаль, — Верочка грустно улыбнулась, похлопав меня по плечу. — Очень она за тебя и брата переживала! А тут оказывается такое случилось… Слава богу, Катенька, что ты жива и здорова…
После так называемого завтрака, фрау Грета повела нас в цех, где стиральные машины гудели так, что аж уши закладывало первое время. Женщины молниеносно разбрелись по привычным местам, натянули тяжелые резиновые фартуки и сапоги не по размеру. Возле каждого выхода стояло по одному полицейскому с заряженной винтовкой, а надзирательница прогуливалась по длинному цеху и внимательно следила за ходом работы.
Как только я заприметила мужчин на другой стороне цеха, Верочка тут же схватила меня под руку и повела в их сторону. Двигаться в тяжелых резиновых фартуках и огромных сапогах, которые болезненно натирали кожу, было трудно и практически невозможно. Но, судя по женщинам и девушкам, которые продолжали работать, я поняла, что скоро и я привыкну к работе в подобных условиях. В конце концов, человек привыкает ко всему.
Вера привела меня в сортировочный цех с кипами грязной солдатской одежды. Там было не так громко, как возле стиральных машин, поэтому вполне можно было услышать и распознать человеческую речь. Работали там в основном мужчины и, судя по их внешнему виду, были они в большинстве своем военнопленные. У кого-то была перебинтовано половина головы, кто-то до сих пор носил мятую и грязную гимнастерку, а кто-то даже умудрился сохранить зеленую пилотку с красной звездой.
При виде советских военнопленных измученных и изголодавших, сердце мое тут же болезненно сжалось.
Но Верочка побежала в сторону других мужчин в темно-синих кепи и зеленых кителях без погон. Они переговаривались неизвестным картавым языком, который был намного мягче немецкого, и который прежде мне слышать не приходилось. Да и непривычно было слышать иностранную речь, помимо немецкой, ведь ее я уже вполне себе распознавала и понимала. Вера перекинулась парочкой слов с солдатом, который при виде нас двоих расплылся в дружелюбной улыбке и тут же подбежал к нам.
— Знакомься, Катенька, это Мишель, — Верочка перешла на русский и показала рукой в сторону молодого мужчины лет тридцати. — Он и его сослуживцы французы. Иногда они дают нам шоколадки и другую еду из посылок от Красного Креста… бывает и мыло
