Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Чему рада, глупая собака?

Собачка восторженно залаяла, желая что-то объяснить, но, не имея другого органа гласности, кроме хвоста и бестолкового языка, она только закувыркалась.

— Верно, знакомая кошка…

Но из куста вдруг показалась голова в напудренном парике и снова замяукала… Часовой невольно фыркнул, сцепив зубы.

— А! Это ты, повеса, — весело сказала императрица. — Вот наделал тревоги Муфти.

Из куста во весь рост встал мужчина в одежде придворного сановника.

— Опять за старое принялся проказник? — продолжала императрица, ласково улыбаясь.

— Как за старое, матушка государыня? — отвечал царедворец, кланяясь.

— За мяуканье…

— Помилуй, матушка государыня, это самое новое, самое новое дело мяуканье, даже, можно сказать, государственное дело, — отвечал вельможа.

— Как государственное, повеса?

— Да как же, матушка, не государственное: ныне коты во времени…

Императрица бросила на него лучи двойного света из своих немножко расширенных зрачков и, улыбаясь, ждала объяснения шутке.

— Да как же, матушка! Вон киевский кот сколько тревоги наделал тамошнему генерал-губернатору Федору Матвеичу Воейкову…

— Да, да, тумульту наделал изрядного.

— Как же-с! А султан турецкой, сказывают, этому Ваське киевскому, за учинение им зла врагу султанову — великой царице Северной Пальмиры, обещал прислать орден шнурка, коли Васька останется цел.

Императрица задумчиво улыбалась.

— Ах, Левушка, Левушка, ты все такой же повеса остался, как тогда, помнишь, еще в молодости…

«Повеса» или «шпынь», как его называл Фонвизин, Лев Александрович Нарышкин, или, вернее, «Левушка», как-то комически махнул рукой, конечно, на молодость.

В это время по аллее показались две фигуры, торопливо шедшие по направлению к императрице. В руках одного из них была папка с бумагами, у другого — небольшая чернильница, утыканная перьями и карандашами.

— А! Кровопийцы идут, мухи государственные, что вам, матушка, и дыхнуть не дадут, все на ухо жужжат, — заметил Левушка, гримасничая.

— Да, Лева, много нам дела, теперь не до мяуканья, — грустно сказала императрица.

Пришедшие был и неизменные докладчики наиболее важных дел по внутреннему государственному управлению; генерал-прокурор князь Вяземский и генерал-фельдцейхмейстер граф Григорий Орлов.

Они издали почтительно поклонились императрице и остановились.

— С добрым утром, — ласково сказала государыня, — что же вы не идете?

— Не смеем, ваше величество, приблизиться, — с тоном пасмурного сожаления отвечал Вяземский.

— Почему же так? — несколько дрогнувшим голосом спросила Екатерина.

— Бумаги с нами, государыня, из неблагополучного места, из Москвы, — отвечал Орлов.

— Что же такое? Что там? — еще тревожнее спросила императрица.

— Простите, ваше величество, — нерешительно заговорил Вяземский, — курьеры прискакали из Москвы с эстафетами экстренными…

— Давайте же их мне, — рванулась императрица.

И Вяземский, и Орлов несколько отступили назад. Они казались смущенными. Императрица заметно побледнела…

— Что же, наконец, там? Давайте бумаги!..

— Выслушайте, государыня, и не извольте тревожиться, — по-прежнему, не торопясь, начал Вяземский, — зная ваши матерния попечения о своих подданных, для блага коих вы готовы жертвовать вашим драгоценным здоровьем, мы осмелились не допустить этих эстафет до ваших рук, трепеща за вашу жизнь, и сами вскрыли их, приняв должные предосторожности… По тому же самому мы и не осмеливаемся приблизиться к особе вашего величества…

— Благодарю, благодарю вас, но я желаю знать, что же там, — несколько покойнее сказала Екатерина.

— В Москве неблагополучно, ваше величество… Вот что доносит Еропкин…

Императрица вошла в ближайший павильон, а за нею и докладчики. Князь Вяземский развернул бумагу и погрозил собачке, которая хотела было к нему подойти. Тогда Левушка взял собачку за ошейник и уложил на ближайшую скамейку…

— Куш-куш… не подходи к ним, они бука…

Вяземский откашлялся и начал читать:

«К беспримерному сожалению, ожидание превосходящей бедства и ужаса наполненный случай необходимо обязывает меня, всемилостивейшая государыня, и сверх моего рапорта генерал-фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову, как своему собственному командиру, все нижайше представить и от себя о том происшествии, которое подвергало столичный вашего императорского величества город наисовершенному бедствию, состоящий в том, что народ, негодуя доднесь на все в пользу их поведенные от вашего императорского величества мне учреждения о карантинах и других осторожностях, озлились как звери, и сего месяца 15 дня сделали настоящий бунт, вбежав в Кремль и разоряя архиерейский дом, искали убить оного. Но как съехал сей бедный агнец скрытно в монастырь Донской, то, выбежав и туда в безмерном пьянстве, злодеи до трехсот, 16-го поутру, убили оного мучительски до смерти»…

Екатерина в ужасе всплеснула руками… «Боже мой!» Она была бледна. Зрачки глаз расширились…

Все молчали…

— Ну, что же еще?.. Прошу… продолжайте… — в голосе ее слышались слезы.

Вяземский продолжал, но так тихо, что едва слышно было:

— «Карантины учрежденные разорили, выпустя из Данилова монастыря и из другого двора, состоящего на серпуховской дороге, разбив дубьем и каменьями стоявшего на карауле офицера, сопротивлявшегося им, как и подлекаря, в одном из тех карантинов находившегося; а другие из злодеев, вбежав в Кремль, пробыли там всю ночь и до половины дня, бив в набат везде, разоряя и дом доктора Меркенса. В злодействе сем находились боярские люди, купцы…

— И купцы, — задумчиво повторила императрица.

— «…подьячие и фабришники (не останавливался Вяземский), а особливо раскольщики, рассевая плевелы, что они стоят за Богородицу, нашел образ на Варварских воротах, сказывая, что он явленный, которому толпами ходят молиться. Архиерей несчастливый, видя, что от такой молитвы заражаются опасною болезнию, послал своего эконома и секретаря запечатать ящики денежного сбора: и произвело, всемилостивейшая государыня, вышеупомянутое смятение»…

— Что же он сам, Еропкин, делал, я не вижу, — хмуря брови, говорила императрица.

— Он далее доносит о сем, государыня, — успокаивал ее Орлов.

— Ну… вот и счастливый семьдесят первой год! — качала головой Екатерина. — Счастливый!

— Еропкин, государыня, пишет: «Я, видя злоключительное состояние города, послал тотчас ко всем здесь находящимся гвардии офицерам с командами, объявя им высочайший вашего императорского величества указ, чтобы они мне повиновались, отправя в то же самое время нарочного к генерал-фельдмаршалу В подмосковную»..:

— Я так и знала, что он с собачками там…

Ее собственная собачка, услыхав о собаках, запрыгала около нее.

— Пошла, Муфти, не до тебя теперь… Плохое дело вверять государство выжившим из ума старикам… Ну, прости, князь, я тебя все перебиваю (это к Вяземскому).

Вяземский поклонился и продолжал:

— «…в подмосковную, который уж и приехал, и Великолуцкий полк ввел в город, дав свою диспозицию оберполнцеймейстеру, в каких местах занять пост для истребления злодеев, потому что я в эту ночь, в которую выгнаны были мною разоряющие Чудов монастырь возмутители, спеша истреблять оных, от одного из сих дерзостных, брошенных в меня шестом, а от другого камнем в ногу вытерпел удары»…

— Бедный… ну…

— «…и быв двои сутки безвыходно на лошади, объезжая разные места города, совсем ослабел, и не имея чрез