невнятную должность, причем никто, включая всеведущую мадам Арман, не понимал, с какой стати ему выделили огромный кабинет, смежный с кабинетом гендира; но поскольку Даниэль со всеми здоровался, в отличие от других директоров, все к нему привыкли. А позже эту компанию, как и все другие, поразила странная эпидемия, неизлечимая болезнь. В одно прекрасное утро госпожа такая-то не явилась на службу, а когда навели справки, выяснилось, что она со всем семейством села на пароход, никого не предупредив, как и сотрудники соседних отделов, этажом ниже или этажом выше, кабинеты пустели один за другим, все дружно скрывали грядущий отъезд из страха, что им помешают или накажут, обет молчания царил везде, даже среди коллег, которые двадцать лет проработали вместе, знали детей друг друга и делились всем на свете. Уезжали, не уволившись, не требуя расчета, оставляя все вещи и фотографии на столе. А назавтра исчезал еще один и еще, железные дороги неумолимо теряли персонал. В депо ситуация была еще хуже, железнодорожники, контролеры и механики молча испарялись. Однажды их не оказывалось на месте, и дома тоже. Улетучились. И некем было их заменить. Первыми исчезли пенсионеры, мирно гревшиеся на солнышке и всегда готовые прийти на помощь бывшим коллегам, а ведь поезда до крайности уязвимы и требуют бережного отношения. Когда железнодорожники прекращают работу, локомотивы останавливаются. В начале мая не работала уже треть линий, к июню – половина. А пассажиры с величайшим трудом получали информацию на станциях, потому что сбежали начальники вокзалов и никто ничего не мог объяснить. Как ни парадоксально, Даниэль оставался последним директором на посту, и все задавались одним и тем же тревожным вопросом, Куда мы катимся?
Даниэль ждал звонка Арлены, он не знал, где она сейчас. Где-то на базе в Сахаре. И он не мог с нею связаться. В одном он был уверен: отныне жизнь без нее невозможна, пусть даже она ничего не обещала и ответила уклончиво, когда он сделал предложение. Но что важно? Важно, что она не сказала «нет». Он прекрасно знал, почему Арлена не спешит с решением: ей нужна предельная ясность. Он должен обрести свободу, вернуться в Париж, открыть правду Мари, найти лучший вариант для будущего. Деньги не проблема, и он оставит ей опеку над Тома. Чего еще она может потребовать? Их супружеская жизнь закончилась уже давно, Даниэль надеялся, что расставание пройдет гладко.
Почему должно быть иначе?
Референдум – чистая формальность, почти сто процентов проголосовали за независимость, и результат был зафиксирован пятого июля. Исход принял гигантские масштабы, на выезде из городов образовались чудовищные пробки, трехполосная очередь длиной в пятнадцать километров перекрыла марокканскую границу; сто тысяч французов хлынули в порты, здания аэропортов брали натиском в надежде присоединиться к полумиллиону тех, кому удалось сбежать за два предыдущих месяца. Квартиры, дома, магазины и машины меняли владельцев в считаные минуты и за сущие гроши. В понедельник после голосования Даниэль читал газету у себя в кабинете, когда зазвонил телефон, Алло, это я, Мари. Как там у тебя дела? Мог бы держать нас в курсе.
– Сейчас относительно спокойно, порт Алжира переполнен, при посадке паника, корабли отплывают с перегрузкой в тысячу человек. А в остальном жизнь более-менее продолжается, кафе и магазины открыты.
– А что это за интервью, которое Арлена дала Эжену Ле Гоффу? Я ничего не знала. Ле Гофф сказал, что это ты настоял, поэтому он был уверен, что я согласна.
– Это специальный номер к пятнадцатилетию после смерти Тома, нужно восстановить истину. Мы не смогли этого сделать тогда, пришло время…
– Почему ты мне ничего не сказал?
– Потому что тебя это напрямую не касается, речь идет об истории Тома, настоящей, а не выдуманной истории его любви к Арлене, ведь именно для нее он писал стихи, в которых столько отчаяния. Только для нее.
– Куда ты лезешь? Тебя-то это каким боком касается? Единственная правда в том, что он был безумно в нее влюблен, а эта клуша не поняла его гениальности и оттолкнула его, из-за нее он покончил с собой, я ничего не забыла и никогда ей не прощу. Так вот: никакого интервью не будет, я запретила.
– Ты не имеешь права, я ей обещал!
– Журнал принадлежит мне, я могу делать, что хочу, и вообще не понимаю, при чем здесь ты. И что там ты обещал Арлене? Ты ее видел, что ли?
Даниэль встал, собрался с духом.
– Я ухожу от тебя, Мари, я больше не могу, я не хотел, чтобы наше расставание прошло вот так, по телефону, я хотел сказать тебе об этом в лицо и поговорить обо всем, но я ухожу, между нами все кончено. Я не хочу больше притворяться, я больше не могу лгать.
– Но почему? Я не понимаю… Это из-за нее? Да?
– Я снова встретил Арлену, и никто не помешает нам жить вместе.
– Мы должны увидеться, Даниэль, поговорить, это важно. Когда ты вернешься?
– Пока я остаюсь здесь. Вернусь позже, но это ничего не изменит, мы больше не можем жить вместе. Мы должны разойтись.
Даниэль повесил трубку, сел. Тридцать секунд спустя телефон снова зазвонил и звонил долго, но он не шевелился. Наконец аппарат замолк, потом затрезвонил снова. Даниэль вышел из кабинета и закрыл дверь. Назавтра он вернулся на работу и снова стал ждать звонка Арлены. Ближе к полудню вышел, отыскал открытую бакалейную лавку, купил еды. По дороге назад он увидел Арлену, которая ждала у входа в здание с маленьким чемоданом у ног, Я только что приехала из Реггана, было непросто, но на несколько дней меня оставят в покое.
– Пойдем выпьем по стаканчику.
Они уселись на террасе кафе на углу бульвара, Даниэль рассказал о звонке Мари, о напряженном разговоре, о том, что он объявил о расставании, Вот, дело сделано. Я думал, будет тяжко, но все оказалось не так ужасно. Нас мало что связывает, но ей невыносима мысль, что я ухожу к тебе. Когда я вернусь в Париж, мы встретимся с Мари и поговорим с глазу на глаз, она должна смириться. А нам с тобой надо подумать о будущем и сделать выбор – я тебя понял и не буду давить, спокойно решай, чего ты хочешь, спешить некуда.
Вечером они вернулись на виллу, сели ужинать на террасе. Их обволакивала летняя мягкость, и в этом безмятежном спокойствии трудно было представить, что страна стоит на пороге великого потрясения, которого так боятся одни и так ждут другие. Не знаю точно,
