этом упоминаю, но у тебя нос в чернильных пятнах.
— Конечно. Нос у меня всегда в чернильных пятнах.
— Ну, а ты не думаешь, если быстренько потереть кусочком пемзы?.. Ты же знаешь, как важны первые впечатления…
Глэдис выпучила на него глаза.
— Ланселот Муллинер, — заявила она, — если ты думаешь, что я обдеру себе нос до костей ради какой-то паршивой кошки…
— Ш-ш-ш! — в агонии перебил Ланселот.
— Пойду вниз, погляжу на него, — сказала Глэдис, надувшись.
Когда они вошли в студию, Уэбстер с брезгливостью созерцал иллюстрацию из «La Vie Parisienne»,[33] украшавшую одну из стен. Ланселот торопливо содрал ее со стены.
Глэдис смерила Уэбстера недружелюбным взглядом:
— А, так вот этот паршивец!
— Ш-ш-ш!
— Если хочешь знать мое мнение, — сказала Глэдис, — этот кот жил чересчур вольготно. Ублажал себя, как мог. Посади-ка его на диету.
По сути, ее критика не была необоснованной. Бесспорно, во внешности Уэбстера просматривался отнюдь не просто намек на embonpoint.[34] Он обладал той благообразной упитанностью, которую мы привыкли ассоциировать с обитателями резиденций при соборах. Однако Ланселот тревожно поежился. Он так надеялся, что Глэдис произведет хорошее впечатление, а она с места в карьер принялась допускать одну бестактность за другой.
Он томился желанием объяснить Уэбстеру, что у нее просто манера такая, что в кругах богемы, где она блистает, доброжелательное подшучивание над наружностью общепринято и даже очень высоко ценится. Но было поздно. Непоправимое произошло. Уэбстер надменно отвернулся и молча удалился за диван.
Глэдис, ничего не заметив, начала прощаться.
— Ну, наше с кисточкой, — сказала она весело. — Увидимся через три недели. Наверняка вы с этим котом загуляете, стоит мне выйти за дверь.
— Ну пожалуйста! — простонал Ланселот. — Прошу тебя!
Он заметил кончик черного хвоста, торчащий из-за дивана. Кончик этот слегка подергивался, и Ланселот понимал его с полуподергивания. С гнетущим отчаянием он убедился, что Уэбстер уже вынес приговор его невесте, осудив ее как недостойную пустоголовую ветреницу.
Примерно десять дней спустя Бернард Уорпл, скульптор-неовортуист, завернув перекусить в «Лиловую куропатку», увидел там Родни Сколлопа, выдающегося юного сюрреалиста. Они потолковали каждый о своем искусстве, а потом Уорпл спросил:
— Что такое говорят про Ланселота Муллинера? Ходят нелепые слухи, будто его видели свежевыбритым в середине недели. Полагаю, за ними ничего нет?
Сколлоп нахмурился. Он как раз собирался сам заговорить о Ланселоте, так как любил его и очень за него тревожился.
— Это чистая правда, — ответил он.
— Просто не верится!
Сколлоп наклонился к нему. Его красивое лицо было полно тревоги.
— Я тебе кое-что скажу, Уорпл.
— Что такое?
— Мне доподлинно известно, что Ланселот Муллинер теперь бреется каждое утро.
Уорпл раздвинул спагетти, которые развешивал на себе, и посмотрел в образовавшуюся щель на Сколлопа.
— Каждое утро?
— Без единого исключения. Я недавно забежал к нему — и здрасьте! Аккуратненько одет в синий шерстяной костюмчик, щеки выбриты до блеска. И более того: у меня есть основания полагать, что он их пудрит тальком.
— Не может быть!
— Может. И хочешь, я тебе скажу кое-что еще? На столе лежала раскрытая книга. Он поторопился ее спрятать, но опоздал. Руководство по этикету, представляешь?
— Руководство по этикету!
— «Изысканные манеры» леди Констанции Бодбенк.
Уорпл смотал длинную спагеттину, зацепившуюся за его левое ухо. Он был крайне взволнован. Как и Сколлоп, он любил Ланселота.
— Того гляди, он начнет переодеваться к обеду! — вскричал Уорпл.
— У меня есть все основания полагать, — мрачно заметил Сколлоп, — что он уже переодевается к обеду. Во всяком случае, очень похожего на него человека видели в прошлый четверг, когда тот покупал три крахмальных воротничка и черный галстук — у «Братьев Хоуп» на Кингз-роуд.
Уорпл резко отодвинул стул и вскочил. Он был сама решимость.
— Сколлоп, — сказал он, — мы друзья Муллинера — ты и я. В том, что ты мне рассказал, ясно проглядывает какое-то зловредное влияние, и еще никогда он так не нуждался в нашей дружбе. Не отправиться ли к нему прямо сейчас?
— Именно это я и собирался предложить, — сказал Родни Сколлоп.
Двадцать минут спустя они уже были в студии Ланселота, и Сколлоп красноречивым взглядом обратил внимание своего спутника на облик их гостеприимного хозяина. Ланселот Муллинер был корректно, даже щеголевато облачен в синий шерстяной костюм, складки на брюках отглажены, а его подбородок, как с болью в сердце признал Уорпл, глянцево поблескивал в оранжеватом свете заката.
Сигары во ртах его друзей явно напугали Ланселота.
— Полагаю, вы не против выбросить их? — сказал он умоляюще.
Родни Сколлоп с некоторой надменностью выпрямился во весь рост.
— С каких это пор, — вопросил он, — ты воротишь нос от лучших сигар в Челси, четыре пенса штука?
Ланселот поспешил его разуверить.
— Не я, — вскричал он, — а Уэбстер! Мой кот. Просто я знаю, что он не терпит табачного дыма. Из уважения к его взглядам я был вынужден отказаться от трубки.
Бернард Уорпл недоверчиво хмыкнул.
— Ты пытаешься нас уверить, — съязвил он, — что Ланселот Муллинер позволяет командовать собой какому-то чертову коту?
— Тише! — воскликнул Ланселот, затрепетав. — Знал бы ты, как его возмущают сильные выражения!
— Где этот кот? — осведомился Родни Сколлоп. — Вон то животное? — добавил он, указывая за окно, где крутого вида котище с драными ушами стоял и мяукал уголком рта, как отъявленный хулиган.
— Да что ты! — сказал Ланселот. — Это уличный кот, который время от времени заглядывает сюда перекусить чем-нибудь из мусорного бака. Уэбстер совсем другой. Уэбстер полон врожденного достоинства и отличается величавостью манер. Уэбстер — кот, который гордится тем, что всегда выглядит наикорректнейшим образом. Его высокие принципы и возвышенные идеалы светятся у него
