И с довольным видом принялся за сандвич.
Глава корпорации Перфекто-Зиззбаум если уж ел, так ел. Он не таился. Он не скрывался. Каждый слышал, что он кусает, жует, глотает. Сандвич реял перед ним, словно знамя какое-нибудь.
На Уилмота это произвело очень сильное впечатление. Как мы знаем, он не сразу заметил тарелку, и внезапные звуки пронзили его ножом.
Поэты описывали много звуков — ветерок в листве, рокот волн, пение соловья, воркование голубя. Но ни один из них не сравнится с хрустом бутерброда, если ты четыре дня пьешь апельсиновый сок.
В родственнике моем хруст этот разбудил самые темные чувства. Он выпрямился в кресле. Тигриный блеск вспыхнул в его глазах. Наконец, он вскочил, и потрясенные кинодеятели услышали:
— Пре-кра-тить!
Мистер Шнелленхамер дрогнул. Бутерброд упал. У мистера Левицкого, напротив, упала челюсть.
— Я сказал: прекратить! — повторил для ясности Уилмот. И тяжело задышал. Мистер Шнелленхамер, вскочив, указывал на него пальцем. Царило зловещее молчание.
Его и нарушил страшный крик, тот самый крик, из-за которого слова «Вы уволены!» замерли на хозяйских устах.
Кинопроизводство особенно опасно тем, что в нем не обойдешься без пламенных звезд. Публике они нужны, а голос публики — сами знаете. Поэтому на каждой студии есть хотя бы одна актриса, при чьем имени трепещут самые сильные. Здесь ею была Гортензия Бервош, Королева Страсти.
Темперамент — штука о двух концах. Деньги он приносит, но вызывает и особые приступы, сходные с так называемым амоком. В этих случаях на студии оповещали весь наличный состав. Именно это и услышало сейчас совещание.
Хваленая дисциплина вроде бы не подкачала. Кто-то охнул, кто-то закатил глаза, но никто не шевельнулся, пока в комнату не влетел молодой ассистент, вопя:
— Спасайся, кто может! Все зашевелились.
— Идет сюда!
Мистер Шнелленхамер стукнул по столу.
— Господа! — воззвал он. — Вы боитесь безоружной женщины?!
Ассистент кашлянул.
— Да, что?
— У нее меч.
— Меч?!
— Взяла у легионера из «Аве, Цезарь». Ну, я пошел. Первым вскочил молодой киватель, которому прекрасная
Гортензия уже всадила в ногу булавку на съемках «Пламенных сердец». Он выскочил в окно, и через минуту-другую в комнате остались только мрачный Уилмот, трепещущая Мейбл и хозяин, который пролезть в окно не смог бы и залез в шкаф.
Уилмота все это не занимало. Глядя на бутерброды, он пребывал в некоем трансе, из которого его вывела размалеванная дама с мечом. Она громко кричала.
Он поднял брови, скривил губы и вернулся в транс.
К таким реакциям Гортензия не привыкла. Занеся меч, она обрушила его на чернильницу, преподнесенную Шнелленхамеру верными почитателями. При этом она вопила:
— А-а-а-а-а!
Уилмоту это надоело. Как все Маллинеры, он исключительно учтив с женщинами, но сок его несколько озлобил, тем более что часть чернил попала ему на брюки.
— В чем дело? — осведомился он. — Немедленно прекратите.
Звезда издала вопль, но уже вполсилы. Меч он забрал без труда. Прекрасная Гортензия выдыхалась на глазах. Ей было страшно. Перед ней стоял какой-то пещерный человек, если не хуже.
А чего вы хотите, когда четыре дня кряду Уилмот брал апельсин, разрезал на две части, выжимал в сосуд и все это пил, вто время как другие люди управлялись с рагу или бифштексом? Мало того: вернувшись домой, на сон грядущий, он опять брал, разрезал, выжимал и т. д. Гортензия этого не знала. Дух ее был сломлен.
— Теперь чернила выводи! — ворчал тем временем Уилмот, обрабатывая брюки промокашкой. — Безобразие!
Губы у Гортензии дрожали.
— Не ругайтесь, — попросила она.
— То есть как? — удивился мой родственник. — Где вы купите такие брюки за десять долларов?
— Простите!
— М-да, м-да… А зачем вы это сделали?
— Так, в глазах потемнело.
— Как мои брюки, ха-ха!
— Да простите вы! — Она дернула носом. — Если б вы знали, как я мучаюсь…
— Почему это?
— Из-за диеты. Две недели — один апельсиновый сок. Слова эти произвели оглушительный эффект. Уилмот смотрел на несчастную звезду с нежным состраданием.
— Сок?
— Да…
Он был глубоко тронут. Что там, он мгновенно стал прежним, всеми любимым Уилмотом.
— Ужас какой! Две недели!
— И еще картина…
— Какая?
— Да моя. Сценарий дурацкий.
— Безобразие!
— Никакого сходства с жизнью!
— Расскажите мне все.
— Понимаете, я сижу в мансарде, без еды, и пишу мужу, что я его люблю и все прощу. Голод, видите ли, очистил! Так не бывает.
— Еще бы! — вскричал Уилмот. — Очистит он, ха-ха! В такой ситуации женщина станет писать, если вспомнит… нелитературные выражения.
— Да-да!
— И вообще, только дура будет тут думать о мужьях. Нормальный человек думает о бифштексе…
— …и отбивной…
— …и шницеле…
— …и тушеной курице…
— …и почках сотэ…
— …и пончиках…
— …и пирожных…
— …и пирожках…
— …и пирогах…
— …с яблоками, с персиками, с мясом, с вареньем!
— Да обо всем, кроме этого чертового сока! Скажите, какой кретин выдумал ваш эпизод с письмом?
— Шнелленхамер. Я как раз собиралась с ним поговорить.
