Франц Кафка - Сельский врач

Меня раздевают, и, с пальцами в бороде, я спокойно гляжу на людей исподлобья. Я сохраняю самообладание и выше их всех, и остаюсь таковым, хоть мне это и не помогает, потому что теперь они берут меня за ноги и за голову и несут в постель. К стене, со стороны раны кладут они меня. Потом все выходят; дверь закрывают; пение стихает; облака затягивают луну; вокруг меня стелются тёплые простыни, подобно теням, качаются в окнах конские головы в оконных переплётах. «Знаешь,» — говорят мне в самое ухо, — «я тебе очень мало доверяю. Тебя тут тоже просто вытряхнули, ты ведь не пришёл на собственных ногах. Вместо того, чтобы помочь, ты стесняешь меня на смертном ложе. Больше всего мне хочется выцарапать тебе глаза.» «Правильно,» — отвечаю я, — «это позор. Но я же врач. Что ж мне делать? Поверь, мне тоже приходится нелегко.» «Что, я должен довольствоваться таким извинением? Ах, скорее всего — да. Мне всегда приходится довольствоваться малым. Я родился на свет с прекрасной раной; ею единственной был я оделен.» «Юный друг,» — говорю я, — «твоя ошибка вот в чём: у тебя нет опыта. Я, побывавший повсюду, в комнатах всех больных, говорю тебе: твоя рана не так уж плоха. Нанесена под острым углом двумя ударами кирки. Многие подставляют свой бок, и даже едва слышат звук кирки в лесу, не говоря уже о том, чтобы кирка до них добралась.» «Это действительно так или ты обманываешь меня в бреду?» «Это действительно так, даю честное слово врача на государственной службе.» И он принял его и успокоился. Но теперь было пора подумать о моём спасении. Кони всё ещё послушно стояли на своих местах. Я быстро сгрёб одежду, шубу и саквояж; мне не хотелось терять времени на одевание; если кони понесутся так, как на пути сюда, я в некотором смысле прыгну из этой кровати в мою собственную. Один из коней послушно отошёл от окна; я швырнул узел в повозку; шуба перелетела через неё, только один рукав уцепился за крючок. Ну и прекрасно. Я вскочил на коня. Ремни вяло волочатся, кони едва повязаны друг с другом, повозка блуждает позади, последней — шуба в снегу. «Но!» — сказал я, но не тут-то было; медленно, как старики, потащились мы через снежную пустыню; долго раздавалась позади нас новая, но неправильная детская песня:

Так я никогда не доберусь домой; моя блестящая практика потеряна; преемник обкрадёт меня, но без пользы, потому что меня не заменить; в моём доме зверствует мерзкий конюх; Роза его жертва; не хочу даже думать об этом. Нагой, предоставленный на милость морозов этого злосчастнейшего века, в земной повозке, с неземными конями, пробираюсь вперёд я, старик. Моя шуба висит сзади повозки, я не могу до неё дотянуться, и никто из мельтешащего сброда пациентов и пальцем не пошевелит. Обманут! Обманут! Однажды последовать за обманным звоном ночного колокольчика — этого никогда не исправить.