— И эксперимент, насколько я понимаю, увенчался успехом?
Мисс Уикхем зашевелила пальчиками в домашних туфельках.
— Это как посмотреть. Замуж я за него не выйду, если ты об этом.
— По моему мнению, — холодно заметил Роланд, — сэр Клод вел себя настолько — сказать ли, «по-человечески»? — что даже ты должна быть удовлетворена.
Мисс Уикхем засмеялась приятному воспоминанию.
— Да, он здорово взвился, верно? Но все равно я за него не пойду.
— Могу ли я спросить почему?
— Пижама! — отрезала мисс Уикхем. — Чуть я ее увидела, как сказала себе: «Для меня свадебные колокола не зазвонят! Нет уж! Я слишком хорошо знаю жизнь, чтобы оптимистически взглянуть на мужчину, который носит лиловые пижамы». — На мгновение она погрузилась в девичьи мечты и снова заговорила уже на другую тему: — Боюсь, мама на тебя сердита, Роланд.
— Ты меня удивляешь!
— Ничего. Ты сможешь раздраконить ее следующий роман.
— Так и сделаю, — мрачно обещал Роланд, вспоминая, чего он натерпелся в кабинете от глав с первой по седьмую этого шедевра.
— А пока, по-моему, тебе лучше некоторое время с ней не встречаться. Знаешь, на мой взгляд, тебе следует уехать теперь же, не прощаясь. Есть очень удобный молочный поезд, который доставит тебя в Лондон в шесть сорок пять.
— Когда он отходит?
— В три пятнадцать.
— Отлично, — сказал Роланд.
Наступила пауза. Роберта Уикхем шагнула вперед.
— Роланд, — сказала она нежно, — ты просто прелесть, что не выдал меня. Я так, так тебе благодарна!
— Пустяки!
— Был бы жуткий скандал. Думаю, мама отобрала бы у меня машину.
— Какой ужас!
— Я очень хочу снова с тобой встретиться, Роланд, и поскорее. Я буду в Лондоне на следующей неделе. Ты не угостишь меня завтраком? А потом мы могли бы отправиться посидеть в Кенсингтонских садах или еще куда-нибудь, где безлюдно.
Роланд прожег ее взглядом.
— Я вам напишу, — сказал он.
Сэр Джозеф Морсби завтракал рано. Когда он бодрым пружинистым шагом вошел в столовую, стрелки часов показывали пять минут девятого. Чувство подсказывало ему, что за этой дверью его ждут почки с грудинкой. К его удивлению, кроме них он нашел за ней и своего племянника Роланда. Молодой человек нервно мерил шагами ковер. Вид у него был помятый, словно он не выспался, а белки глаз по краям порозовели.
— Роланд! — вскричал сэр Джозеф. — Боже великий! Что ты тут делаешь? Значит, ты все-таки не поехал в Скелдингс?
— Да нет, я туда съездил, — ответил Роланд странным глухим голосом.
— Ну, так…
— Дядя Джозеф, — сказал Роланд, — помните, о чем мы говорили тогда за обедом? Вы правда полагаете, что Люси согласится выйти за меня, если я сделаю ей предложение?
— А как же! Мой милый мальчик, она влюблена в тебя много лет.
— Она уже встала?
— Нет, она раньше десяти не завтракает.
— Я подожду.
Сэр Джозеф потряс его руку.
— Роланд, мой мальчик… — начал он.
Но Роланд был не в настроении выслушивать длинные речи.
— Дядя Джозеф, — сказал он, — вы не против, если я что-нибудь поклюю с вами?
— Мой милый мальчик, разумеется…
— В таком случае вы не попросите, чтобы поджарили еще яичницу с грудинкой? А в ожидании я начну с двух-трех почек.
В десять минут десятого сэр Джозеф по воле случая заглянул в утреннюю гостиную. Он полагал, что найдет ее пустой, однако тут же обнаружил, что глубокое кресло у окна занято его племянником Роландом. Он откинулся на спинку с видом человека, к которому судьба очень милостива. Возле него на полу сидела Люси, устремив на лицо молодого человека взор, исполненный обожания.
— Да-да, — говорила она. — Поразительно. А что было дальше, милый?
Сэр Джозеф незаметно удалился на цыпочках. Он бесшумно затворил дверь, как раз когда Роланд продолжил свой рассказ.
— Ну, — успел услышать сэр Джозеф, — видишь ли, шел дождь, и в тот момент, когда я подходил к углу Дьюк-стрит…
Тяжкие страдания на поле для гольфа
По-моему, два молодых человека в гольфах буйной шахматной расцветки были слегка удивлены, когда подняли глаза и увидели, что над их столиком возник мистер Муллинер, словно джинн, благодушный Раб Лампы. Поглощенные своей беседой, эти двое не заметили его приближения. Они впервые переступили порог «Отдыха удильщика», в первый раз увидели Мудреца его зала и пока еще не знали, что мистер Муллинер любое собрание своих ближних в количестве более одного считает благодарной аудиторией.
— Добрый вечер, джентльмены, — сказал мистер Муллинер. — Как вижу, вы играли в гольф.
Они сказали, что да, играли.
— И партия доставила вам удовольствие?
Они сказали, что да, доставила.
— Быть может, вы дозволите мне попросить мисс Постлетуэйт, королеву буфетчиц, вновь наполнить ваши емкости?
Они сказали, что да, дозволят.
— Гольф, — сказал мистер Муллинер, придвигая стул и плавно на него опускаясь, — это игра, в которую я не играю вот уже несколько лет. Я никогда особенно в ней не блистал и постепенно отказался от нее ради ужения рыбы, занятия менее требовательного и более располагающего к размышлениям. Весьма любопытный факт: хотя Муллинеры на редкость одаренны буквально во всех областях жизни, спортом из нас увлекались лишь немногие. Собственно говоря, единственным членом нашей семьи, кто научился орудовать клюшками в полной мере, была дочь моей дальней родственницы, принадлежавшей к девонширским Муллинерам, которая вышла замуж за некоего Флэка. Девушку звали Агнес. Быть может, вам доводилось встречаться с ней? Она постоянно участвует в турнирах и матчах, если не ошибаюсь.
Молодые люди сказали, что нет, фамилия Флэк им как будто незнакома.
— О? — сказал мистер Муллинер. — Жаль-жаль. Ведь тогда эта история показалась бы вам еще интереснее.
Молодые люди переглянулись.
— История? — спросил тот, чьи гольфы были особенно клетчатыми, голосом, выдававшим бурное волнение.
— История? — повторил его товарищ, слегка побелев.
— История, — сказал мистер Муллинер, — Джона Гуча, Фредерика Пилчера, Сидни Макмэрдо и Агнес Флэк.
Первый молодой человек сказал, что понятия не имел, насколько час уже поздний. Второй молодой человек сказал, что просто поразительно, как летит время. И они что-то забормотали о поездах.
— История, — сказал мистер Муллинер, удерживая их на месте с величайшей непринужденностью, благодаря которой он в подобных случаях неизменно оказывался победителем, — Агнес Флэк, Сидни Макмэрдо, Фредерика Пилчера и Джона Гуча.
Поистине странно (продолжал мистер Муллинер), как много среди тех, кто посвятил себя Искусству, найдется тихих, робких, невысоких ростом субъектов, застенчивых в обществе и способных к самовыражению только с помощью кисти или пера. Я убеждаюсь в этом снова и снова. Таким был Джон Гуч. Таким был и Фредерик Пилчер. Гуч был писателем, а Пилчер художником, и они постоянно встречались в доме Агнес Флэк, частыми посетителями которого были. И всякий раз, когда они встречались там, Джон Гуч говорил себе, глядя, как Пилчер балансирует чашкой с чаем и улыбается слабой заискивающей улыбкой: «Я люблю Фредерика, но и ближайший его друг не мог бы отрицать, что он мокрейшая тряпка». А Пилчер, глядя, как Гуч сидит на краешке стула и теребит галстук, приходил к выводу: «Хотя Джон и симпатявка, однако в смешанном обществе он, бесспорно, ноль без палочки».
Однако если когда-либо у мужчин бывают основания робеть в присутствии представительницы прекрасного пола, то, бесспорно, у этих двух они имелись. В гольфе оба дальше восемнадцати лунок не забирались, Агнес же была на поле фонтаном энергии и меткости. Этому — особенно в долгой игре — очень способствовало ее телосложение. Рост Агнес в носках равнялся пяти футам десяти дюймам, а плечи и бицепсы вызвали бы завистливое восхищение у любой увитой мускулами дамы, которая на сцене мюзик-холла благодушно позволяет шестерым братьям, трем сестрам и свояку взгромоздиться на свои ключицы, пока оркестр тянет нескончаемую ноту, а публика устремляется в буфет. Ее глаза поспорили бы с глазами самой властной из самодержиц, каких только знала история, а когда она смеялась, сильные мужчины зажимали виски в ладонях, удерживая на месте черепную крышку.
