слишком много для сего момента сделано. Пред ним лежала богиня. Афродита. Жаркая и желающая. Желанная? Уже сомневался. Сцена любви. Соитие. Неуклюже. Робко. Банально. Дама финишировала. Он – нет. Еще заход. Ему захотелось сбежать, но она просила… нет, требовала еще и еще. Ей было мало. Он вспомнил, что не молод уж для скачек. Извинился. Встал. Пошел в душ. Долго стоял под горячей водой, гонял мысли и понял, что безумно любит свою жену. Да, она не юна, не так прекрасна, но ведь своя, он с ней и в огонь, и в воду. Двое детей. Дача в пригороде. Да, к черту этот аэродром. Есть свой, родненький, с заросшей мхом посадочной полосой, где каждый сантиметр известен и готов принять пилота на его колымаге.
Для осознания любви одной дамы мужчине надо испробовать вкус другой? Он корил себя. Как жить с этим? Как смотреть ей в глаза? А если подцепил чего коварного от этой злой ведьмы? Все пропало. Все пропало. Все рухнет. Уйдет она, его любименькая жена, женушка. И выпьет всю кровь, и без штанов оставит.
Полотенце. Тапки. Вышел. Квартира была пуста. Он с облегчением выдохнул. Спешно оделся и покинул сие место разврата. Жене купил букет. Розы. Красные-красные. Как она любит. А он любит ее… Пилот просит разрешения на посадку…
Батя
Он смотрел на меня диким взглядом. Побитый жизнью и людьми. Грязный. Хмельной. И недовольный всем светом. Когда-то я называл его батей, но сейчас в нем осталась лишь оболочка, смутно напоминающая родного человека.
Сколько помню его, он всегда был во власти Диониса. Мозг его давно находился где-то там, у подножья Олимпа. Взывая к нему и моля. Но бог не слышал. Слышали все семейные, что бегали за ним и пытались спасти. Желал ли он этого спасенья? Нет. Первое время ему было, конечно, стыдно, он прятался, стеснялся своего дурмана в голове, боролся. Все бережно относились к его болезни, стараясь найти путь к исцелению, но увы, привычка стала восприниматься как должное. Рабство дна бутылки взяло верх. Человек, именуемый когда-то батей, портил все, к чему прикасался. Он пил, когда ему было хорошо, он пил, когда было плохо, пил просто потому, что нравилось пить. Прозрачная тара стала ему верной подругой, женой и матерью одновременно. Своих-то всех он свел в могилу. Сердца бедных женщин не выдержали каторги. На похороны он не ходил. Был занят поиском. Он ненавидел всех, кто мешал ему пить. Мать. Жену. Врачей. Меня. Он ненавидел даже моего младшего брата, который пошел по его стопам, потому что тот мог составить конкуренцию и претендовать на прелесть его души. Отнять. Украсть.
Временами я подолгу не видывал его. Он скитался где-то по миру в поисках чего-то неведомого нормальному люду. Философия маргиналов и отребья требовала лишь утоления жажды. Он открывал глаза. Пил. Он открывал глаза. Пил. Шли дни. Недели. Месяцы. Пил. Жизнь пробегала мимо. А он все пил и пил. Зимой жил в подъездах и теплотрассах, летом – где придется. Спиртовой эгоизм отправлял этих людей в агонию пред неутомимым желанием. Желанием напиться и забыться.
– Ты кто? – заорал человек, именуемый когда-то батей, когда я открыл дверь своей квартиры.
– Семён.
– Пусти, это мой дом! Я тут живу, проваливай ко всем чертям, сосунок!
– Пошел вон! Дочь разбудишь!
– Пусти! – еще громче заорал он и ринулся на меня с кулаками. – Это мой дом!
Я молча ударил ему в грудь, и человек, именуемый когда-то батей, упал, затем сел и, страдальчески кряхтя, почесал себе грудь.
– Я на тебя заявление напишу в полицию. Тебя посодют годов на десять. Покушение на убийство человека.
– А ты – человек?
– Не видно?
– Не видно! Какое-то животное…
– Какое еще животное?
– Шакал, может, даже гиена…
– Ты охуел? В квартире моей живет и на порог даже не пускает. Во гадина! Выпить-то хоть дай! – Он не просил, а требовал, словно весь мир обязан ему. Ведомый инстинктом, он пришел туда, где его когда-то любили, ценили и уважали, пока он не перешел все границы.
Я прекрасно понимал, что диалог вести с этим обрыдлым нет никакого смысла. Дома спали жена и дочь, и меньшее, чего хотелось, так это устраивать семейную встречу с блудным дедом.
– Щенок, иди и принеси мне выпить! – продолжал орать человек, именуемый когда-то батей. – Я знаю, у тебя есть. Дверь вон поменял, филки, значит, есть. Давай сюда! Ты мне должен! Я тебя вообще-то воспитал. Знаешь, сколько стоит поднять человека. А я тебя поднял… В школу ты ходил? Ходи-и-и-ил. В институт поступил? Поступил. А мог бы работать! Чего ж ты не работал? Это все я! Понял? – Он ткнул себе пальцем в грудь. – Благодаря мне человеком стал. Да, хотя какой ты человек? Та-а-а-ак, человечишка! Ну дай ты уже махнуть чего! – взвыл он. – Не томи душу!
Слезы градом полились из очей его.
Из-за двери выглянула пожилая соседка: «Опять припорол сюда, ханыга? Никак не оставит ребенка в покое! Гореть тебе в аду! Прости, боже, мою душу грешную, но силенок уж нет!»
– Сука! Старая сука, – пробормотал тот, – ненавижу!
– Я милицию вызову! Пусть упекут тебя суток на пятнадцать, как в прошлый раз.
– Вот она, народная любовь! – заорал человек, именуемый когда-то батей. – Ты, значит, паскуда, сдала? Почки из-за тебя отморозил. Кровью ссу до сих пор.
Соседка громко хлопнула дверью. Я последовал ее примеру.
– Выродок! Ненавижу! – доносилось из подъезда, затем недовольные удары в новую металлическую дверь.
Встала жена.
– Опять? – потирая сонные глаза, спросила она.
– Агась.
– Сделай что-нибудь, пока он Аньку не разбудил.
Еле заметно я щелкнул замком, взялся за ручку, резко опустил ее и всем корпусом ломанул в дверь, отчего буян влетел к соседнюю напротив и сполз наземь.
– Ты кто? – заорал он.
– Семён.
– Какой еще Семён?
– Живу здесь…
– Здесь я живу! – обиженно завыл человек, именуемый когда-то батей.
– Нет.
– Да.
– Манда! Вали отседа, пока не помог.
– А ты уж помоги! – Он протянул руку.
Пришлось дать этому телу ускорения. Из подъезда адепт Диониса вылетел с ветерком, споткнувшись на лестнице и кубарем спустившись на асфальт.
– Убивают! Люди добрые, помогите! – заорал он во все горло.
– Время – два ночи. Заткнись! А то грех на душу возьму!
– Посодят за покушение…
– За убийство!
– За какое такое убийство?
– За самое настоящее… убью тебя, папенька! И мир спасибо мне скажет!
– Эй, ты чего? – Глаза его округлились. – Я ничего… ухожу.
Он встал и поплелся к колонке. Пару раз упал, но все же
