перерыве, после „Кипучей“, я могла пойти с Лёшей в бистряк, а бомбочка бы взорвалась. Возвращаемся – ай-яй-яй! Какой ужас! Руки ноги на дороге! Зачем они взорвали монмартровское „Тати“ – там одни арабы, советские. Взрывали бы дорогие магазины – там те, против кого они, – спокойная, уверенная буржуазия. На „Шатле“, посередине платформы, стояла никому не принадлежащая сумка. Люди жались к краям, самым дальним, платформы. И все смотрели на эту сумку. Полицию вызвали. Поезда не было – видимо, передали, чтобы он задержался в туннеле. Когда полиция появилась, у сумки уже стоял на полусогнутых клошар. Он, оглядываясь на всех хитрой мордой, осторо-о-жненько её открыл… и заржал! Там была спортивная одежда, и он стал примерять штаны, ти-шорт и гоготать. Полицейские набросились на него, но он успел спиздить штаны, полотенце и убежал. Всё это, захлебываясь от смеха, я рассказала Вячеславу, придя в кабак. А он смотрел на меня и думал – пьяная она или нет? Мою экзальтированность, жестикуляцию и возбуждённость он часто принимает за опьянение. Всё это его – и людей – пугает. Вчера я-таки была поддатой, но он ничего мне не сказал, метрдотель. Людей пугает сверхэмоциональность?»
– Дети… дети, открываем. Тихо, быстренько открываем! – Вячеслав уже зажигал свечи на столиках балкона.
Артисты нехотя собирали пожитки. Певица убирала листы дневника и толстую книгу о жизни Стеньки Разина, приобретенную у неожиданного букиниста на углу Этьен Марсель и Сен-Дени.
– Ты эту книжку здесь купила? – Алёше Дмитриевичу было скучно.
Его истории, шутки, анекдоты все уже знали наизусть. Певица была самым свежим человеком в «Разине». И ещё – она была оттуда, из CCCР, из России, которую Алёша покинул, будучи мальчиком, одетым в матросский костюмчик.
– Здесь они мою Россию ругают. Не то чтобы я советский, но мою Россию люблю…
– Тихо-тихо, Алёшенька, – Вячеслав уже открывал штору балкона, на который продвигались клиенты, – советские, наши – добавил метрдотель.
Советская группа мужчин в костюмах уже обсуждала, кто где сядет. С ними затесался бывший советский тип из Бруклина, с Брайтон-Бич. Машка их сразу узнавала – обычно на груди у них поблескивали Звезда Давида, знак Зодиака (этот был Девой) и на мизинце был большой перстень с пятирублёвой, времён Николая II, монетой. Настоящие советские, у них на лацканах были значки. Бруклинский пришёл познакомиться с Дмитриевичем. Вот он уже достал свою визитную карточку (со своей фотографией!), а советские товарищи кричат, чтобы им принесли водку («сразу!»), кто-то прихлопывает в такт песни, исполняемой Владиком в низинке для Переса.
Хава Нагила!
Хава Нагила!
Хава Нагила!
У-лю-лю-лю!
Слов он не знает и придумывает на ходу. Дмитриевич смотрит на визитную карточку бруклинского, потом на его Звезду Давида.
– Кто был первым коммунистом, знаешь? Иисус Христос! Он тоже обещал, что всем будет хорошо! – Алёша подмигивает певице, а бруклинский хохочет и уходит к бару, к оставленному там приятелю и коньяку.
– Хава Нагила! – неожиданно Дмитриевич прихлопывает, притопывает и делает пируэт, застывая, раскинув руки в стороны. – Во!
Советский стол обслуживает молодой парень Николя. Русского происхождения. Вот он несёт тарелки с блинами и пытается поставить их перед клиентами. Они оживлённо машут руками, и Николя стоит за их спинами в ожидании. Толстый советский тип оборачивается, хватает из рук Николя тарелки: «Да будь ты проще, парень! Свои же люди!» Николя делает птичье движение головой. Певица хихикает, Николя шепчет: «Валенки» – и уходит.
За круглым столом в норке, как всегда, сидят Янек и бывший оперный, тоже поляк, певец Зденек. Они тихо возмущаются отсебятиной Владика в песне.
– Ну я не могу. Не мо-гу. Стыдно! – Янек опускает свою коротко остриженную голову в руки.
– Бардак! Пивная лавочка! – поддакивает Алёшка.
Тут как раз возвращается Владик. Хохочет: «Он мне подпевал!»
– Владик, ну как можно? Пел бы другую песню! Зачем же так позорить себя?
– Ой, ладно, Янек! Они просили «Хаву Нагилу»! Что же, сказать, что не знаю? Дали, правда, всего двести… А-у! – зевает Владик.
Группа советских товарищей оборачивается, и он кланяется, прикладывая руку к груди: «Здравия желаю!» – почему-то говорит им, гражданским.
Певица курит, сидя рядом с толстым Мишей. Ему больше всех не нравится присутствие клиентов на балконе – это не позволяет ему положить больную ногу на стул. Янек бежит по вызову с низинки и запевает польскую «Варшаву».
– Хуйвенчи. Попизденчи. Жопенчи… – дурачится Дмитриевич, пародируя польский язык.
Зденек оборачивается и, покачав головой, шепчет: «Курва мать…» Певица кашляет от смеха. «Кури, кури – поправишься!» – не унимается Дмитриевич.
– Машенька, Вы бы чай с мёдом на ночь, – толстый Миша.
– Глупости. От мёда только вспотеешь. Вот у меня прекрасный сироп, Машенька, – Муся, бывшая певица оперетки («Я пела все популярные оперет-тки!») показывает зелёную бутылочку в мешочке. – Или вот бон бонки, ментоловые. Надо сейчас осторожно, погода меняется…
Янек уже поёт «Местечко Бельц». Слова он знает. На идише. У него спокойный, ровный, «маленький», но приятный голос. В Польше он был популярным эстрадным певцом, исполнителем французских, итальянских, испанских песен. У него были поклонники – молодые гомосексуалисты. Его, Янека, гомосексуализм незаметен. Только когда он выпивает, может вдруг исполнить какие-то «па» из кордебалета, где танцуют его сегодняшние друзья и любовники. Здесь он поёт в основном русские песни. Оставшись в Париже, он стал исполнителем русских песен. Как и многие поляки. Даже хозяйка ресторана – польского происхождения – владеет русскими (потому что есть у неё ещё один!) ресторанами. Она не может простить русским их прихода в 39-м году, забыв, что сами они, поляки, были в союзе с немцами с 35-го года. Никто не хочет помнить этого, кроме писателя, знающего хорошо историю.
За маленьким польским баром уже стоял Антуан. Постоянный клиент «Разина» лет восемь. Ливанец с узкими плечами и широкими бедрами, с заспанным лицом, с кучей денег, скучающий от бесцельной жизни, не знающий, что делать: плейбой. А может, от того, что жизнь вдруг показала некрасивую изнанку? Раньше жизнь была заполнена планами о поездках в Париж или планами о возвращении в Бейрут. Сейчас можно было ехать в Нью-Йорк или Лондон, но в Бейрут уже нельзя было возвращаться… Певица увидела Антуана и сделала так, чтобы и он тоже её заметил и в конце концов позвал бы. Сидеть за спинами советских товарищей, выпивших уже три бутылки водки («Откуда у них деньги?»), с Мусей и Мишей, с Алёшкиными шутками, ей было скучно.
За стойкой польского бара работали Ирена и Данута. Они готовили кофе, продавали сигареты и цветы, зарабатывали с бутылочки, открытой в их баре.
