бахилах и шапочках. Денис вновь был похож на снеговика, обтекаемый, с воспаленными глазами и красным влажным носом. Павлик напоминал высеченную изо льда корявую глыбу. Халат в районе лопаток неравномерно вспучился, на лбу ярко выделялся белый шрам, губы потрескались, как пересохшая земля. Они молчали и всматривались в никелевую ручку двери, гипнотизируя ее каждый своими молитвами. Наконец ручка повернулась, и в коридор вышел врач, также укутанный в голубую материю с головы до ног. Он снял маску, окинул взглядом ожидающих вердикта мужчин и сухо произнес:
– Сидоренко!
– Я! – с ужасом выпалил Денис и вытянулся в струнку.
– Девушка в удовлетворительном состоянии. Как ни странно, серьезных переломов и травм не обнаружено. Сотрясение мозга и множественные поверхностные ранения мелкими стеклами. – Он сделал паузу. – Мустакас!
– Я, – с дрожью в голосе ответил Павлик.
– Вы – сын Веры Петровны? – уточнил врач.
– Сын, – кивнул Павлик.
– Ваша мама скончалась. К сожалению, мы ничего не могли сделать. Если вам будет легче, то она умерла от инфаркта, переломы черепа и грудной клетки уже ни на что не повлияли.
Колени Павлика подкосились. Денис подхватил его за пояс и, удерживая, прижал к себе.
– Крепись, Паша… Крепись… Я все возьму на себя, похороны, полицию… Ты ведь теперь нам родной, ты член нашей семьи… Мы тебя не оставим…
Павлик странно, без эмоций посмотрел сквозь Дениса-снеговика, держась за стену, добрел до ближайшей кушетки, сел и запрокинул голову назад. На сей раз скоростной поток сбил его с ног, он рухнул на колени, затем на четвереньки и в таком положении донесся по световому коридору до заветного перекрестка. Дилерма поднял его и обнял могучими руками.
– Как-то так, сынок, – похлопал шаман по спине. – Как-то так.
Павлик зарыдал, но слезы его моментально впитывались в белую вату пространства, как если бы их промакивала со щеки аккуратная медсестра.
Дилерма отвел безвольного Павлика в гигантскую лабораторию, подставил стремянку и показал на место, где еще недавно две капсулы перетекали друг в друга. Сейчас здесь было все идеально, будто рваную ткань заштопал искусный портной. Система исправила свою ошибку. На существование «неправильного» отсека Веры Петровны не было даже намека. Капсула Поленьки соединялась с помощью фильтра и заслонки со следующим звеном.
– Пусть живет девочка, правда? – улыбнулся Дилерма. – В конце концов, это справедливо даже с вашей, человеческой точки зрения.
Павлик, всхлипывая, кивнул.
– И хватит уже копий, сынок. Даже гениальных, даже очень правдоподобных…
* * *
Прошло полгода. Поленька абсолютно выздоровела, разве что красивое лицо ее покрывала сеть небольших шрамов, как если бы она попала под игольчатый дождь. Поля смотрела на себя в зеркало и с восторгом повторяла:
– Вот этот шрам ярко-красный, этот бордовый, а этот совсем розовый, да, пап?
– Да, – кряхтел встревоженный Денис, для которого горечь от уродующих отметин затмевала радость появления у Поли цветного зрения.
Дочь же не могла насытиться новым миром, который открылся для нее в момент лобового столкновения. Всплеск цветных огней, фонтан алой крови на стекле, смешанный с коричневой жижей кофе, побежавшая всеми оттенками радуги электронная панель «Тойоты». Поля не знала, как это описать, но восторг от переворота восприятия был выше болевого шока и до сих пор оставался главным событием ее жизни. Она заново изучала названия цветов, заодно вспоминая все то, что говорил ей Архип. Каждый раз, ложась спать перед сном, она утыкала лицо в засушенные бутоны последних подаренных им роз и шептала:
– Деда, это сиреневые лепестки. Я вижу, деда! Я все вижу!
Тем временем Павлик, которого Денис безуспешно пытался затащить к себе в гости, отыскал контакты старика Багатура и попросил прислать ему чудотворный заживляющий крем из перуанских джунглей. Вскоре две баночки с зеленой, мерзко воняющей субстанцией были отправлены курьером в квартиру Сидоренко.
– Это для Поленьки, – сказал Павлик по телефону. – Пусть мажет дважды в день.
Через месяц счастливый отец сообщил Мустакасу, что лицо его дочери «совершенно преобразилось», шрамы зажили, затянулись новой кожей и «это надо отметить, давай уже встретимся, наконец!».
Пару раз Павлик встречался с Денисом в кафе. Он был благодарен Сидоренко за то, что этот жук уладил вопросы с законом, что виноватой в аварии признали Веру Петровну, Поленька же, а точнее Денис, отец несовершеннолетней, понес какое-то совсем легкое наказание. Конечно, снеговик из мэрии откупился. Но Мустакасу было все равно. Однажды, упомянув о захоронении праха Архипа, Денис рассказал Павлику историю картины Васнецова, не подозревая об истинном авторстве полотна.
– А где сейчас находится этот этюд? – уточнил Павлик.
– У Барбакина, вашего психиатра, – радостно доложил Денис.
На следующий же день Павлик позвонил Антону Андреевичу и предложил выкупить у него копию Веры.
– Сколько вы готовы за нее предложить? – поинтересовался врач.
– Сто тысяч рублей, – ответил Павлик.
– Сто пятьдесят тысяч долларов, – отозвался Барбакин. – Ровно столько ваш отец взял с меня наличными за неверную экспертизу.
Спустя сутки Мустакас был в кабинете у психиатра. Он достал из сумки голубой запечатанный конверт и положил на стол. Антон Андреевич в изумлении поднял брови и повертел конверт в руках. Затем недоверчиво вскрыл его и, послюнявив пальцы, пересчитал знакомые купюры.
– Надо же! Откуда у вас этот конверт? – ехидно произнес он.
– Я же не спрашиваю, откуда у вас эта картина? – огрызнулся Павлик.
– А знаете, я хотел бы подробнее заняться вашим общим с отцом расстройством личности. Работая с вами параллельно, я обнаружил массу интересного и неизученного. Я бы мог лечить вас совершенно бесплатно. – Барбакин потер ладони и вкрадчиво посмотрел на Павлика.
– Лечите себя, – предложил Мустакас. – До нас с отцом вы еще не доросли.
Поджав губы, Антон Андреевич достал с полки шкафа кофр и швырнул его на стол. Павлик распахнул створку, в волнении зажав рот ладонью. Вера, родная его Вера, постаревшая внешне, но нисколько не сломленная внутри, смотрела на него лукаво-приветливо. Мустакас прижал полотно к груди, и от его сердцебиения запульсировало платье девушки. Барбакин, ставший тому свидетелем, подумал, что действительно, чур его от этой чокнутой семьи, над которой не властны законы физики, медицины и науки в целом. Павлик закрыл кофр и спешно попрощался.
Впоследствии психиатр каждый раз вздрагивал, вспоминая эту картину не-Васнецова. Она раздела своих владельцев догола. В Честных обнажила тщеславного дурака, в Барбакине выявила авантюрного труса-убийцу. И только расставшись с Верой, оба попытались залатать прорехи в собственных масках. Психиатр не стал рассказывать Поле о молодости ее деда. Чиновник не стал отнимать у психиатра заповедный дом. Все вроде бы подстраховали себя копией порядочности. Не столь дорогой и не столь виртуозной, как этюд неизвестного художника. Но достаточной, чтобы утешить себя и спокойно
