беспокойством наблюдая, как та придирчиво разглядывает каждую служебную отметку на ее бумагах.
– Na ja, – нехотя сказала наконец фрау инспектор, явно разочарованная тем, что придраться не к чему. Выдвинув ящик стола, она достала два бланка, серый и желтый, не спеша заполнила их и оттиснула на каждом круглую фиолетовую печать с имперским орлом. – Пальто и пара ботинок, больше пока ничего. К концу года, может быть, сможем выдать еще что-нибудь из нижнего белья, но сейчас такой возможности нет. – Она протянула ордера Людмиле. – Получить надо сегодня, до девятнадцати часов. Ты знаешь, где находится наш склад?
Людмила сказала, что не знает, и фрау инспектор с еще более недовольным видом написала адрес на обороте желтого бланка.
– Это в центре, – пояснила она. – Доедешь трамваем до музея, там тебе всякий укажет.
– Благодарю вас, фрау Крумхоф. Я могу идти?
– Нет, мне нужно поговорить с тобой… Люси Земцоф – так, кажется, тебя зовут? Скажи-ка, знала ты некоего доктора Дорнбергера?
До Людмилы не сразу дошел смысл сказанного инспектрисой. Поэтому, наверное, она и не очень даже испугалась, первая реакция была какой-то неосознанной, чисто физиологической – она почувствовала, что у нее пересохло во рту и холодеют щеки и прежде всего подумала именно об этом: плохо, что наш организм настолько неуправляем, настолько нам неподвластен, он ведь сейчас выдает меня тем, что я бледнею, наверное, я совершенно побелела, отсюда этот холод на щеках…
– Почему же ты молчишь, – продолжала фрау Крумхоф, – или тебе непонятен мой вопрос? Я спросила, был ли тебе знаком в Дрездене доктор Дорнбергер?
Глядя мимо нее, Людмила ответила ровным голосом, что врача с такой фамилией не припоминает, в Дрездене никогда не жила, а зовут ее Гертрудой Юргенс – фрау инспектор не может этого не знать, так как сама только что держала в руках ее документы. За окном хмурое октябрьское небо низко висело над мокрыми толевыми крышами бараков, над заводскими трубами и газгольдерами по ту сторону шоссе. Вот и все, подумала она с леденящим сознанием безысходности, действительно от судьбы не убежишь, стоило ехать из Саксонии в Баварию, чтобы все кончилось так глупо. Наверное, вот-вот пойдет снег… хотя для снега еще рано. Только конец октября? Да, рановато; впрочем, возможно, здесь он выпадает раньше. Господи, ну почему их машина не разбилась в ту жаркую, невообразимо далекую июльскую ночь, когда Эрих бешено гнал по бесконечной Кёнигсбрюккерштрассе, чтобы поспеть к берлинскому поезду, – гнал почти вслепую, так как уличные фонари не горели, а снабженные маскировочными щитками фары «кюбельвагена» едва освещали дорогу призрачным синим светом…
– Знаю, что по документам ты Юргенс, – ворчливо возразила фрау инспектор, – я говорю о настоящем имени. Подойди ближе! Знакома тебе эта штука?
Она достала ее из нагрудного кармана жакета – обыкновенную почтовую карточку с фиолетовой маркой шестипфеннигового достоинства, изображающей Гитлера в профиль. Открытка была старая, порядком уже поистертая, с оторванным уголком. Левым верхним, где пишется адрес отправителя.
– Неужели не вспомнила? – продолжала фрау Крумхоф уже нетерпеливо. – Этот недостающий клочок должен находиться у тебя. Или ты его выбросила – на всякий случай? Подумала, что слишком опасно таскать с собой такую улику?
Вот так, наверное, всегда и ловят, подумала Людмила в отчаянии. Вопрос за вопросом, и нет времени сообразить, собраться с мыслями… Эрих тогда сказал – «отзыв к паролю», «нечто вроде отзыва» – и больше ничего, или она забыла? Нет, кажется, только это, никаких других условных фраз или вопросов… Да, он еще сказал, что она может верить тому, кто покажет открытку с оторванным уголком; если уголок совпадет, окажется оторванным именно отсюда, тому можно верить, это друг; но почем знать – может, они схватили того, настоящего, и уже все у него выпытали, а теперь… А теперь – что? Если они все узнали, то какой ей смысл запираться? Эриху она ничем повредить не может, а про Штольницев им наверняка известно, раз уж они знают ее настоящее имя…
– Да, уголок у меня, – шепнула она, пытаясь расстегнуть сумочку неповинующимися пальцами. – Могу показать, пожалуйста…
– Только ты успокойся и не суетись, – посоветовала фрау инспектор, – спешить некуда. Если «молния» сломается, новой тебе не достать. Где и когда ты получила от Дорнбергера уголок от этой открытки?
– Я… он дал ее мне в Дрездене, шестнадцатого июля… – Она сама удивилась, что смогла относительно спокойно выговорить, произнести вслух эти слова – «шестнадцатое июля», «Дрезден»… Сумочка наконец раскрылась, она сунула туда оба «бецугшайна», которые до сих пор держала в руке, серый и желтый, – странно, зачем было выписывать ордера, если ее сейчас арестуют? – и достала из внутреннего кармашка обрывок тонкого желтоватого полукартона с ганноверским адресом некоего господина Плотцке.
Фрау Крумхоф приложила его к открытке, велела удостовериться и Людмиле, потом мелко изорвала и бросила в корзину.
– Я, наверное, немного тебя ошарашила таким внезапным вопросом, возможно даже испугала… Тебе что, нехорошо?
– Нет-нет, ничего, что вы – я… я просто счастлива, я никогда так хорошо себя не… не… – Она закусила губы, чувствуя, что сейчас будет то ли смеяться, то ли рыдать, то ли то и другое вместе, и едва выговорила: – В-в-воды у вас нет?
– Там, в шкафчике, кофейник с кипяченой.
Вода была тепловатая, с неприятным металлическим привкусом. Сделав через силу несколько глотков, Людмила почувствовала подступающую тошноту и обессиленно опустилась на стул, прикрыв глаза.
– Но тебе нехорошо! – повторила фрау Крумхоф.
– Не беспокойтесь… я только посижу минутку. – Она откинула голову, коснулась стены затылком, это давало лишнюю точку опоры, не так все кружилось, и спросила, не открывая глаз: – Вы знаете, как погиб Эрих?
– Какой еще Эрих?
– Доктор Эрих Дорнбергер…
– А-а, Дорнбергер! Мне сказали, что его убили в перестрелке. Там же, в здании ихнего штаба.
– Это правда? Вы меня не обманываете? Он действительно не был арестован?
– Чего это, скажи на милость, я бы тебя обманывала. Я, как ты понимаешь, при его смерти не присутствовала, но в списке тех, кого в ту ночь привезли оттуда на Принц-Альбрехт, его имя не значилось. Это совершенно точно.
– Господи, больше всего я боялась, чтобы его не взяли живым…
Фрау Крумхоф помолчала, потом спросила:
– Ты была его любовницей?
– Я его любила.
– Даже так… Что он, собственно, был за человек?
– Простите, мне… трудно об этом говорить. Вы, наверное, лучше меня знали, какой он был.
– Да откуда мне его знать, твоего доктора. Я в жизни с ним не встречалась!
– Но как же тогда…
– А, ты об этом. Ну, это дошло до меня через других… по цепочке.
– Однако в заговоре вы участвовали?
– В заговоре Гёрделера? Ты с
