бы что угодно.
Шлабрендорф покосился на нее – с виду этакая миловидная белокурая гретхен, пожалуй не старше двадцати. Чего только не увидишь в этом паноптикуме! А ведь он давно считал, что его ничем уже не удивить.
– Герти, займитесь своим делом, – строго сказал следователь. – Найдите протокол последнего допроса Лендорфа. И вы тоже сядьте…
Шлабрендорф вернулся на место.
– Вот и эти наручники, – продолжал Хабеккер, – к чему они вам, скажите на милость, насколько приятнее было бы иметь руки свободными хотя бы на ночь, не правда ли? Поймите, все зависит от вас. Вы, конечно, уже совершили ошибку – огромную ошибку, чуть было не сказал: непоправимую. Вы, человек такого происхождения, связались черт знает с кем…
Шлабрендорф невольно усмехнулся, – можно подумать, Штауффенберг или Эвальд фон Клейст были из батраков…
– То есть, конечно, главные предатели тоже принадлежали к так называемому хорошему обществу, – поправился Хабеккер, заметив и правильно истолковав его усмешку. – Дело не в этом. Так или иначе, ошибку вы сделали, но я не считаю ее непоправимой. Напротив, я хотел бы дать вам возможность ее исправить. Почему вы отказываетесь мне помочь?
– Господин криминаль-комиссар, – сказал Шлабрендорф, – свои действия я не считаю ошибкой: я действовал в соответствии со своими убеждениями, которые во многом расходятся с идеями и практикой национал-социализма. Как юрист, я понимаю и признаю, что совершил государственное преступление, сознательно нарушая ныне действующие законы германского государства. За эта я готов понести наказание в полной мере. Но не вынуждайте меня клеветать на других людей, доискивайтесь до их вины сами, если они действительно в чем-то виновны. А если я невольно оговорю кого-либо из своих знакомых под пыткой, то это будет вынужденный оговор, не имеющий юридической силы.
– Никто не требует от вас кого-либо оговаривать! Речь идет лишь об установлении истины. Есть факты, которые следствию неясны, и поэтому мне хотелось бы уточнить некоторые обстоятельства.
– Какие именно?
– Ну, в частности, меня интересует ваша встреча с графом Лендорфом, имевшая место в середине июня сего года. Этого факта вы не отрицаете?
– Нет, не отрицаю.
– Где состоялась встреча?
– В имении Штейнорт, в Восточной Пруссии.
– В Восточной Пруссии, – задумчиво повторил Хабеккер. – Не так уж и близко от тогдашней дислокации штаба «Центр», где вы служили. Так, так… А почему, собственно, вам вдруг пришло в голову ехать в гости к Лендорфу?
– Собственно, не мне. К Лендорфу поехал мой непосредственный начальник, генерал-майор фон Тресков. Я сопровождал его в качестве адъютанта.
– Так это что же, была служебная командировка?
– Н-нет, не думаю. Это был частный визит, насколько я понимаю. Дело в том, что Тресков с Лендорфом давно знали друг друга, были в дружеских отношениях…
– А вы? Вы были с ними в дружеских отношениях?
– С генерал-майором – да. Насколько, конечно, позволительно говорить о «дружбе» между генералом и лейтенантом. Хеннинг фон Тресков был к тому же значительно старше.
– А с графом Лендорфом?
– Обычное светское знакомство, господин криминаль-комиссар.
– Не очень близкое?
– Пожалуй, нет.
– Так, так… Все-таки мне не совсем понятна одна деталь: генерал-майор, начальник оперативного отдела штаба группы армий, в разгар боевых действий вдруг отлучается с места службы и едет с «частным визитом», как вы сами это определили. Причем едет довольно далеко – из Белоруссии в Восточную Пруссию ни много ни мало. А ведь обстановка на участке «Центр» была, помнится, весьма и весьма серьезной. А, Шлабрендорф?
– Тогда еще нет, господин криминаль-комиссар. Русское наступление началось в пятницу двадцать третьего, если не ошибаюсь, а тогда наблюдались лишь некоторые тревожные признаки…
– Например?
– Массированные удары с воздуха по нашим аэродромам в Минске, Барановичах, Белостоке, а также заметная активизация партизанских банд на железных дорогах. Главное, конечно, эти бомбежки. Когда аэродром в Барановичах снова разбомбили через два дня после первого налета, Тресков сказал мне, что русские будут наступать, и очень скоро.
– И все же поехал в гости?
– Мне трудно обсуждать действия начальства, господин криминаль-комиссар, но думаю, что в тот день обстановка позволяла генералу отлучиться. Послужной список Хеннинга фон Трескова свидетельствует, что он никогда не манкировал своими служебными обязанностями.
– Не несите чепуху, Шлабрендорф. Послужной список! Могу вам назвать офицера, чей послужной список можно выставить в Потсдамском музее, настолько он безупречен, – это полковник Штауффенберг. Впрочем, ближе к делу; итак, вы вместе с Тресковом приехали в этот самый, как его… Штейнорт. Граф был дома?
– Так точно.
– Он вас ждал или ваш приезд был для него неожиданностью?
– Не берусь утверждать, – осторожно ответил Шлабрендорф. – Так или иначе, он был дома…
– И ждал гостей. Кстати, был там еще кто-нибудь?
– Я никого не видел, кроме домашних Генриха.
– Генриха, вы сказали?
– Я имею в виду графа фон Лендорфа, господин криминаль-комиссар.
– Я понял, кого вы имеете в виду! Не странно ли, что вы называете по имени человека, с которым у вас, как вы утверждаете, светское и не очень близкое знакомство?
– В нашем кругу это принято.
– Ах вот оно что. Ну ладно! При разговоре Лендорфа с Тресковом вы присутствовали?
– Да, разговор шел при мне.
– И о чем же они беседовали?
Шлабрендорф не спешил отвечать. С Генрихом они виделись на прошлой неделе в умывальной, и тот успел шепнуть, что факт совещания в Штейнорте отрицать бессмысленно, но о чем шла речь – гестапо не знает. Жаль, что не было возможности хорошо согласовать версии.
– Вы слышали вопрос?! – заорал Хабеккер.
Это тоже входило в его метод: разговаривать с допрашиваемым спокойно, а потом вдруг срываться на крик. Шлабрендорф это уже знал, и особого воздействия вопли на него не производили. Чтобы не разочаровывать следователя, однако, он всякий раз разыгрывал испуг.
– Д-да, прошу прощения, господин криминаль-комиссар, – заговорил он торопливо, – я просто пытался вспомнить как можно более добросовестно. Все-таки, вы понимаете, обычный застольный разговор, имевший место полгода назад, – тем более потом такие события! – естественно, не все удержалось в памяти…
– Послушайте, Шлабрендорф, не разыгрывайте идиота! Генерал-майор Тресков не отлучился бы из штаба накануне русского наступления – о котором он сам вас предупреждал! – ради «обычного застольного разговора»! Зачем он ездил к Лендорфу?
– Если у генерал-майора и была какая-то скрытая цель поездки, мне об этом ничего не известно.
– Они уединялись без вас?
– Ни разу, господин криминаль-комиссар.
– Значит, весь разговор – с начала до конца – шел в вашем присутствии? Подумайте хорошо, Шлабрендорф, прежде чем ответить на этот вопрос!
– Естественно, господин криминаль-комиссар, кто же отвечает, не подумав. Я присутствовал при всем разговоре генерал-майора с графом Лендорфом.
– Скажите на милость! Вы только послушайте, Герти, какая вдруг чопорная официальность; только что он называл его Генрихом, а теперь уже «граф Лендорф»!
– Крутится, как
