ночи.
Перед сном я подумал о прошедшем дне и порадовался, что я по-прежнему жив и здоров, что мои друзья и приятели тоже остались невредимы. Потом я порадовался, что вообще никто не стал двухсотым и что я попал служить именно во взвод разведки к Гонгу и Гаврошу, очень хорошим командирам, которые берегли личный состав и не бросали нас как мясо ради своей карьеры. Как обычно, я долго не мог уснуть и ворочался на своей лежанке, мысли мои скакали из прошлого в будущее. Я то вспоминал лица приятелей и родных, эпизоды жизни, связанные с ними, то думал о том, как вернусь домой и продолжу свой бизнес по очистке и детейлингу, то начинал сомневаться в том, что выживу. Закончилось все тем, что я вспомнил первый день приезда на передок и предложение Гонга дать мне возможность запятисотиться, от которого я тогда отказался.
На тот момент он показался мне максимально холодным дядькой, которому было абсолютно похер на нас. Я был растерян и не понимал, что здесь происходит, ждал, что меня встретят, проведут экскурсию и все объяснят. А вместо этого Гонг выдал нам достаточно жесткую речь: «Парни, я не буду вам рассказывать о том, как здесь страшно. Что здесь летает, как часто здесь убивает и калечит людей и так далее… Я не буду это в красках все рассказывать. Просто знайте, что вы приехали в самый настоящий ад». И я понял, что этот дядька за словом в карман вообще не лезет. Он все говорит, как есть, не приукрашивая. Гонг вызвал смешанные чувства уважения и страха. Я улыбнулся своим воспоминаниям о первых днях и переживаниях насчет него. Я сразу понял, что это человек, которого стоит опасаться, и ни в коем случае не позволять ничего лишнего в отношении него. Он сразу у меня вызвал ассоциацию со строгим паханом, которому скажи че-то не так — и наступит пипец! После этой встречи мы с ним долго не виделись… А когда увиделись, — вспомнил я выражение его лица, — то он искоса посматривал на меня, как бы спрашивая: «Ну че ты, типа, пулеметчик? Предупреждал я тебя, что лучше сразу в пятисотые записаться, а ты не захотел! Вот теперь и расхлебывай! Молод ты еще для войны! Салага!» И только после той ситуации, когда в Иванграде нам нужно было отработать по хохлам, засевшим в доме, и все стали стрелять по-сомалийски, а я выскочил один на открытку с пулеметом и отработал ленту в сто патронов, он стал смотреть на меня по-другому. «Как же мне было страшно», — вспомнил я эти непередаваемые ощущения животного ужаса, от которого сводило скулы и живот. Но я отработал, перезарядился и опять выбежал туда… И услышал в рацию слова Гонга: «Ребята, вы самые лучшие! Вы — молодцы!» После этого я тоже поменял к нему отношение и понял, что он совсем не холодный, а хороший мужик, способный адекватно реагировать на происходящее. С кем бы я не разговаривал про батю, как мы звали Гонга, все повторяли одно и то же: «Батя нас любит. Батя за нас горой. Батя хуйни не скажет!» Его похвала, как и мягкая критика «эх вы, шляпы ебучие!» невероятно мотивировала каждого из нас намного больше, чем ругань командиров в других подразделениях. Даже если мы косячили, Гонг находил нужные слова, которые обращали критику в достижение. Конечно, среди бойцов находились реальные гандоны, которые пользовались его добротой и подставляли его… Засыпая, я думал: «Вот, хотя бы взять тот случай…» Не успев додумать свою мысль, я провалился в сон, в котором мы с Гонгом бегали по Иванграду, и он все время нахваливал меня, восхищаясь, как я классно стреляю из игрушечного пулемета.
— Миор! Проснись, Миор! — тормошил меня Сплеш. — Давай быстрее!
— Что? Что случилось? — вскочил я со своей лежанки.
— С днем рождения! — заржали Сплеш и верзила Каталонец. — Вставай быстрее, нам на школу нужно срочно!
— Понял… За поздравления спасибо.
Я быстро схватил пулемет за ствол, и мы понеслись окольными тропинками к школе. По прямой от ДК до школы было метров триста, но все эти триста метров простреливались противником, поэтому бегали мы окружным путем через пятиэтажку Абрека и четырехэтажку Стахана, что увеличивало марафон в три раза.
До вечера мы работали со школы, подавляя огневые точки в многоэтажках на северо-западе. Ничего примечательного не происходило. Работа была рутинной и мало запоминающейся. Гонг, Пикша или Тельник указывали нам цель, а мы гасили ее, время от времени меняя позиции.
— Давай, отдыхайте, мужики, — скомандовал Гонг, как только стало смеркаться.
— Идите поешьте. Там пацаны приготовили что-то, — пригласил нас на кухню Тельник.
Там я встретил своего приятеля по Клиновому Федота. Он рад был меня видеть и позвал сесть рядом. Вместе с теми, кто был за столом, мы стали уплетать достаточно хорошо приготовленные макароны по-флотски и запивать их горячим сладким чаем. Тепло вместе с энергией стало расползаться по уставшему телу. Доев одну порцию, я положил себе добавки и стал есть уже более размеренно.
— Как говорил один мой кент: «Пища тоже прет, но слабо», — улыбнулся мне Федот с хитрым видом. — Кушай, милый, кушай.
— Спасибо. Очень вкусно, — кивнул я ему, пережевывая очередную ложку макарон с мясом.
— Слышь, Федот? Продолжая нашу тему, которую мы обсуждали… — обратился к нему очень коротко стриженный боец с густыми, почти сросшимися черными бровями.
— А что с ней? — тут же откликнулся Федот.
— Ты все время говоришь, что война людей по мастям раскидывает. А по каким? — спросил он.
— Тут, брат, мастей целая колода. Каждый по-своему в жир ногами лезет, — Федот почесал щетину, задумался на миг, видимо подбирая слова, и продолжил: — Есть те, кто по жизни по уставу живет. По чести и долгу. Приказ — значит, приказ. Без соплей. Такие, знаешь, в бою самые надежные! Держат сектора, не паникуют, врага уважают, убивают без эмоций. Враг есть враг. Ничего личного.
— Не герои, а просто работу делают, как учили? Как наши командиры и те, кто в компании давно?
— Точно! Воины, в общем, — согласился с ним Федот. — Таких я уважаю.
— А какие масти еще? — заинтересовался я, дожевывая макароны.
— А есть такие же, но бешеные, — посмотрел на меня Федот. — Раньше их берсерками звали. Им адреналин как наркотик. В мирной жизни они никто, а тут — цари с автоматом. Им бой нужен, без него они тухнут.
— Да, знаю таких… — передо мной встала пара знакомых лиц.
— Тут — движняк, а на гражданке что? Серость бытия.
