в вагон свежего воздуха, поленился наблюдать.
— Первому прыгать менее опасно, — сказал Машеров, — пулеметчик не успеет дать очередь. Я помоложе всех, буду замыкающим.
Ему возразили:
— Ты предложил, тебе и пример показать.
— Пусть будет по-вашему. Коль не разобьюсь, по свисту найдете. Спасибо, товарищи.
Высунувшись в окошко, Петр повис на руках и метнулся вперед строго по ходу поезда, стараясь угодить на междупутье. Получилось. И сразу с полотна. Отдышавшись, прошептал: «Аж искры с глаз». Усмехнулся, вспомнив, что так обычно говорил приятелям, таким же, как и сам, подросткам, рассказывая о прыжках с товарных платформ. В школьные годы приходилось частенько «зайцем» добираться в районный центр — и обратно.
Долго еще после того, как замолк стук колес, оставался Петр в кустах вблизи железнодорожной насыпи. На свист никто не отзывался. То ли товарищи по неволе пошли в лес в противоположную сторону, то ли так и не решились прыгать. Было тихо. Пахло разогретой сосной.
— Ну что ж. Значит, один. В путь, товарищ Машеров, — усмехнувшись, вполголоса сам себе приказал Петр.
Он шел, избегая дорог, темными коридорами лесных просек. Таился в несжатой ржи, где-то рядом двигались танки с крестами на броне. Прятался под вывороченными деревьями-великанами в часы, когда нарушал ветер предосеннюю задумчивую тишину бора, а небо начинало сильно греметь, расчерчивая все окрест пиками молний.
Преодолеть недельный опасный путь по литовской земле помогали мысли о близких людях, о заветном, что хранится в памяти, о прошлом. Во время двухдневного пребывания в пересыльном лагере в Пустошке, в часы кошмарного марша по шоссе в колонне военнопленных воспоминания не давались Петру, хотя он и пытался заставить себя думать о чем-то добром, мирном, чтобы обрести хоть на миг душевное равновесие. В голове беспрестанно стучало тогда одно — бежать. Теперь перед тем, как забыться в коротком сне, он отдавался полностью во власть воспоминаний.
Каждому настоящему человеку в час тяжелых испытаний нужна антеева земля. Петр горячо, по-юношески был влюблен в места, где родился и вырос. Деревушка Ширки, привольно раскинувшая свои сады на берегу речки Оболенки, казалась ему самой красивой и живописной на земле. А Россоны, с чудесным видом на безбрежное озеро…
Соловьиною песней увиты Твои нивы, леса, Беларусь…
Строгий, но справедливый отец — бескомпромиссный в своих взглядах и решениях сельский активист (рано ушел из жизни Мирон Машеров), малограмотная, но с живым крестьянским умом мать, Дарья Петровна, не робевшая перед бедой женщина, из тех, кто «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Брат Павел, тоже сельский учитель, младшие сестры Оля, Надя — они теперь были с ним, с Петром, рядом — в сердце, в мыслях. Они незримо звали его к действию. И он убыстрял шаги. Что делать — знал твердо…
— Петенька, родненький! Да откуда же ты? — обняла сына Дарья Петровна.
— Издалека, мама. А чего плачешь?
— И от радости, и от горя. Прознают про тебя враги — не пощадят. Пока в местечке нет еще власти фашистской, а солдатни их полно кругом.
— А я, мама, таиться не буду, пока то да се. А там поглядим.
На другой день, 6 августа, Петр жал руку старому товарищу. Сергей Петровский, бывший заведующий районным парткабинетом, не эвакуировался из Россон. Разговор был коротким, деловым. Договорились готовить людей к борьбе в подполье с дальнейшим уходом в лес для партизанских действий.
В Россонах хорошо знали учителя Машерова. Петр не умел жить и не жил буднично. Окруженный молодежью, учениками-старшеклассниками, он всегда что-то затевал, организовывал: то постановку в местном клубе, то поездку агитбригады в колхозы района. Руководил несколькими кружками. Новая власть в лице назначенного фашистами бургомистра не могла не ведать о популярности Машерова (ставленник гитлеровцев был завучем одной из школ), и Петру было приказано явиться в городскую управу.
Предатель встретил Машерова любезно. С наигранным простодушием заговорил:
— Ну что ж, коллега, власти меняются, а наши профессии остаются. Хочу предложить вам директорский пост.
Когда-то в детстве по босой ноге Петра скользнула гадюка. Чувство омерзения долго не покидало его. Предложение предательства вызвало такое же ощущение. Усилием воли сдержавшись, он вежливо отказался. Прощаясь, сказал:
— Попробую на земле в общине поработать.
— Ну как знаете, как знаете, — уже без патоки в голосе ответила «новая власть».
Вечером того дня Машеров рассказывал Петровскому о бургомистре, возмущался:
— Мерзавец стопроцентный, а ведь русский.
— Мерзавец — понятие интернациональное, — усмехнулся Сергей, — ну да дьявол с ним. У меня есть новости…
К этому времени в Россонах сложилось ядро подпольной организации. Кроме Машерова и Петровского в него вошли учитель Прошкинской школы Виктор Езутов и три комсомолки-медички — Маруся Михайловская, Маруся Маркова и Полина Галанова. В них Петр не сомневался. А одна из комсомолок была по-особому дорога ему…
За два года до войны прибежала однажды сестра домой, позвала:
— Петь, а Петь!
— Чего тебе? — оторвался Петр от книг.
— Петя, а в Соколище новая зубная врачиха приехала. Так лечит, так лечит — сразу боль проходит. Красивая.
И надо же, не болели зубы, а пошел, хотя и не близко было.
— В порядке у вас зубы, молодой человек, — холодно сказала Галанова, осмотрев Машерова. — Вот когда сильно заболят — приходите.
Зубы у Петра не заболели, а вот сердце начинало стучать беспокойно при встречах с «зубным доктором» — так звали крестьяне Галанову.
У Полины была своя «одиссея». Работала в первые недели войны в военном госпитале. При отступлении попали в окружение. Затем плен. Побег по дороге в Полоцк.
Россоны — не Минск, не Киев. Здесь не скроешься после удачной диверсии в лабиринте руин и разрушенных зданий. В местечке все на виду. И подпольщики в целях конспирации устроились на работу. Галанова — в больницу. Езутов — в паспортный стол. Счетоводами стали Машеров и Петровский. Задачу организации Машеров определил четырьмя словами:
— Оружие. Агитация. Подбор людей.
А люди вокруг и сами тянулись к активным действиям и рано или чуть позже выходили, как корабли на свет маяка в штормовую погоду, на Дубняка. Кто скрывается под этим именем, знали лишь несколько человек.
— Так вот ты какой, Дубняк, — удивленно говорил Машерову при встрече на явочной квартире руководитель группы подпольщиков в деревне Пироги Владимир Хомченовский, — думал — этакий могучий дядька с бородой.
— Да и я пироговского Ворона представлял себе не в комсомольском облике, — отвечал, улыбаясь, Машеров. — Рассказывай, как с оружием?
— Шесть пулеметов. Винтовки. Гранаты.
— На каждого подпольщика по пулемету?
— Точно.
— Молодцы.
От Ворона Машеров узнал о гибели замечательного человека Павла Антоновича Куксенка, старого большевика, депутата Верховного Совета республики, начавшего
