— Как вас зовут?
— Миша… Михаил, — поспешно ответил парень.
— Полностью, пожалуйста.
— Григоренко Михаил Филиппович, — четко ответил парень, и Шрагин заметил, что он хотел, как положено военному, встать, но не встал.
— А я Шрагин Игорь Николаевич. Вы раньше не курили?
— Не довелось. Только теперь.
— Покажите ваши папиросы.
Григоренко вынул из кармана коробку «Герцеговины Флор», раскрыл и протянул Шрагину:
— Прошу.
Шрагин закрыл коробку и спросил:
— Как вы думаете, в этом городе курит кто-нибудь, кроме вас, эти папиросы?
— Да тут таких и нет вовсе, — не без гордости ответил Григоренко. — Это же нам в рацион дали, еще в Ленинграде.
— Тогда, значит, эти папиросы являются безошибочной вашей приметой. Кроме того, когда человек курит, не получая от этого удовольствия, это всем видно и при определенных обстоятельствах может стать подозрительным и тоже приметой.
— Ясно, Игорь Николаевич, — покраснел Григоренко, и это его смущение понравилось Шрагину.
— И вообще что это вы так вырядились?
— Так нас всех обмундировали еще в школе, — ответил Григоренко, и в глазах у него появились веселые искорки. — Вид, как у интуристов.
— Все так одеты?
— Как один с иголочки. На вешалке путаем плащи и шляпы, — рассмеялся Григоренко.
Шрагин заставил себя помолчать — в конце концов не Григоренко повинен в этом безобразии.
— Пока мы сюда добирались, нас два раза в милицию заметали, — продолжал Григоренко. — Смеху полные штаны.
— Как вы узнали меня на улице? — спросил Шрагин.
— По описанию подполковника Гамарина.
— Молодец, — похвалил Шрагин и спросил: — Из гостиницы выбрались?
— Выбраться-то выбрались, а вот как устроились — неизвестно. Но я лично уже давно живу на частной.
— Где?
— Подыскал себе квартирку что надо, — подмигнул Григоренко. — Я же прибыл сюда с женой. А в гостинице жен не предусмотрели. Тогда мы с ней сняли комнатку у одинокого пенсионера, чин по чину прописались. Завтра жена отбудет, так сказать, в порядке общей эвакуации членов семей местных сотрудников, а я останусь в комнате один и на полных правах. Мне туда уже и продуктов забросили, считай, год вся группа сыта будет, — добавил Григоренко. — Целую машину привезли.
— Кто привез?
— Как кто? — удивился Григоренко. — Солдаты из дивизиона НКВД.
— И соседи это видели?
— Кто глядел, тот видел, — беспечно ответил Григоренко.
— Если кто-нибудь из соседей спросит, откуда продукты, говорите, что купили налево и больше ни в какие объяснения не вступайте.
— Порядок, Игорь Николаевич.
— Как настроение? — спросил Шрагин.
— Боевое, Игорь Николаевич, скорей бы в дело. Руки чешутся.
— Было бы лучше, если бы чесались мозги, а не руки, — чуть улыбнулся Шрагин.
— Сознание тоже начеку. За всех, конечно, не скажу, но и лично страха не испытываю, дам фрицу прикурить, будьте уверены!
— А все остальные что, трусят? — спросил Шрагин, которому не понравились и бодрый легкий тон Григоренко и его слова «за всех, конечно, не скажу».
— Да ведь каждый человек, Игорь Николаевич, построен по персональному, так сказать, проекту. И что кому запроектировано, поди узнай, пока с ним соли не наглотаешься.
Шрагин молчал. То, что говорил Григоренко, было в общем правильно, но плохо было то, что он отделял себя от товарищей. И в то же время было ясно, что сам он пока поступил разумнее других.
— Игорь Николаевич, вы всегда говорите мне, как лучше действовать, — сказал Григоренко и засмеялся. — Вы ведь не знаете, я как патефон: что на пластинке записано, слова не выпадет. Меня в школе так и звали — «Миша-патефон».
— Хорошо. Пока не забудьте, что мы собираемся сегодня в четырнадцать ноль-ноль.
Вернувшись домой, Шрагин хотел спокойно подумать о предстоящем разговоре с товарищами по группе, но услышал тихий стук в дверь.
— Да, — недовольно отозвался он.
Это была Лиля. Смотря в сторону и краснея, она быстро сказала:
— Я хочу извиниться перед вами… за вчерашнее.
— Ерунда. У всех нервы не в порядке, я тоже, знаете… — улыбнулся Шрагин. Он хотел в этот момент только одного — чтобы она поскорее ушла и не мешала ему. А она переступила порог и закрыла за собой дверь.
— И все-таки я не знаю, что делать, — тихо произнесла она.
— Одно из двух: или уезжать, или оставаться, — сказал Шрагин.
— Значит, вы допускаете или — или?
— Допускаю, — ответил он, серьезно смотря ей в глаза и повторяя про себя: «Уходи, уходи, нет ни минутки. Уходи».
Казалось, Лиля услышала его, она резко повернулась и выбежала из комнаты.
Перед встречей с товарищами Шрагин с теми же предосторожностями зашел в управление. Полковник Бурмин выгребал из своего сейфа папки и запихивал их в фельдъегерские брезентовые мешки.
— Остаешься? — спросил он Шрагина вместо приветствия.
— Что на фронте? — ответил Шрагин тоже вопросом.
— Всюду плохо, а у нас так просто табак. Может, уже завтра к ночи все кончится. Наши семьи уезжают сегодня, а мы завтра утром. А ты?
— Остаюсь.
— Я думал о тебе, — говорил Бурмин, продолжая распихивать папки по мешкам. — Я все, майор, понимаю: остаешься ты здесь голый и на голом месте, и мы в этом тоже очень виноваты. Но кто мог подумать, что мы не провоюем и двух месяцев — и отдадим юг? Да
