приоритеты наших союзников. Афганистан утратил значимость, и если вы этого не вычислили своевременно, то это ваши ошибки. А у вас не те настроения, – сквозь губы пробормотал он. На этом собрание закончилось. Кое-кто из коллег Клагевитца посмотрел на него с укоризной, кое-кто – с благодарностью, кое-кто отводил глаза, кое-кто пожал руку.
– Христоф, зайдите, выпьем с вами кофе, – задержал Клагевитца Клейст, один из руководителей Восточного отдела в Берлине, а до этого – в мюнхенском бюро. Это был уважаемый человек, который долгое время работал в Бонне, с Робертом Беаром, а это о многое говорило о самом Клейсте тем сотрудникам, которые давно в фирме. Клагевитц уважал Клейста, хотя они редко пересекались по работе.
– Вы бы заходили почаще, – начал разговор Клейст, оказавшись за столом в своем кабинете.
– Очень люблю берлинский «Киндль», – слукавил Христоф, – но все чаще приходится бывать не здесь, а в Бонне. Вы шепните там, наверху, и я хоть каждую неделю буду ездить сюда, задавать неудобные вопросы удобным экспертам. Но вам ведь мои бородачи больше не интересны… Так ваш умник сказал…
Клейст трижды провел ладонью перед кончиком носа. Мол, нашел, кого слушать.
– Значит, все-таки интересны? – уточнил Клагевитц, предполагавший, конечно, что оказался в этом кабинете не чаю с кофе отпробовать.
– Конечно. Русские попробуют нам под видом ваших таджиков забросить сюда своих таджиков для саботажа. Я в этом уверен, я бы так и поступил, если бы находился на месте Путина, если бы видел, как быстро и необратимо мои любимые, мои милые сердцу немцы превращаются в главных моих врагов.
– Но за это пусть у контрразведки болит голова, разве не так? – снова слукавил Клагевитц.
– И у них, и у нас. Мои дети живут здесь, мои два внука, а я еще надеюсь на правнуков. Не все же здесь твоим бородачам размножаться посредством почкования.
Клагевитц уточнил, где это здесь? В Мюнхене? В Европе?
– Здесь – это в Германии, – жестко ответил Клейст, как отрезал, и Клагевитцу подумалось, а не в одной ли компании его собеседник с Людвигом? В компании, которую приятель Людвиг обозначил как «мы».
– А мы то есть то же блюдо будем готовить для русских? Слать им таджиков с гранатами?
– Разве я это говорил?
– А на что же, иначе, вам интересоваться моими друзьями? Либо для китайцев, либо для русских. Про иранцев я даже не вспоминаю.
– Послушайте, Христоф, не обязательно давать таджику гранату. Если играть вдолгую, то довольно было бы мобилизовать в Таджикистане тысячи три молодых туберкулезников и гепатитников и направить их в потоке мигрантов русским. Дело не сложное – провести рекламную кампанию с разъяснениями, как хорошо в России лечат мигрантов, и обеспечить справками о здоровье. Вот и все. Тут еще и Россотрудничество посодействует, мой дорогой.
– Не сомневаюсь. Уверен, что американцы уже так работают. USAID не дремлет… Но мы же гуманисты, герр Клейст, верно?
Вот так они поговорили, в общем-то, ни о чем, пока, наконец, хозяин кабинета не обозначил смысл трат своего времени и кофе.
– А теперь подумай, чем ты мог заинтересовать моих лондонских коллег? Подумай, а отвечать не обязательно. Но обрати внимание на порядок моих слов.
Клагевитцу не пришлось долго разгадывать этот ребус. Ключ – слово «моих». То есть не афганские, а именно русские дела пробудили любопытство у островитян. А русские дела у Клагевитца – это только Балашов. Или все же неосторожный журфикс с Людвигом? Нет, если бы Людвиг, то контрразведка не пришла бы к Клейсту. По тому, как он глядит не в сторону, а ему в глаза, он будто дает подсказку. Да, это ему дали знать по дружбе, по старым связям. Скорее всего, контрразведка ему сигнализировала о расспросах кого-то, связанного с островитянами. То есть все-таки Балашов. Клагевитц усмехнулся в свежую, курчавую, заново растущую бороду. Он продолжил рассуждать. Если Балашов, то почему? Из-за покушения в Москве? Не их ли он агент? С них станется. Или, наоборот, они его хотели убить? В русской прессе писали, что писатель пострадал случайно, по ошибке. Так сказать, приняли за еврея. Хотя Клагевитц в это не поверил, конечно. Знакомство с журналистом Кеглером, потом интервью этого Кеглера, который буквально говорил устами Балашова – это-то кто-кто, а Клагевитц точно знает – затем громкое убийство, и нападение у этого же Кеглера на похоронах – это цепочка событий, с очевидностью между собой связанных. И ведет она к русским олигархам в Европе. Кальтенберг – в Берлине, а Разин – в Дублине. Их руками вполне могут шевелить британцы. И Клагевитц не знает сути их игры, если она имеет место быть. Тогда они могли решить, что это Клагевитц нарушил планы Кальтенберга. Отчасти они в этом правы. Бинго! Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, и ни одно дурное дело не останется без награды. Да, вероятно, причина здесь. Но размышляем дальше. Как учили, размышляем о вероятном, о маловероятном и о совершенно невероятном. А что, если допустить невероятное? В самую первую очередь в нестандартной ситуации следует допустить невероятное. Что, если писатель угадал чей-то план? Если допустить, что марионетки островитян готовят нечто новенькое против русских, и что, если этот план в чем-то подобен тому, что описал в старой книге писатель? Большой взрыв руками нового Назари? Нет, это уже тоже беллетристика. Столько лет прошло. Бессмыслица. Отметаем. Стоп. А что, если не в старой книге? Балашов ведь ему перед бегством сказал, что Кальтенберг ему поведал о своем наполеоновском замысле? Тогда британцы могут полагать, что он выдал что-то важное Клагевитцу. Для этого они должны были за Балашовым следить, потому что за собой он не засек слежки. Да, они отслеживали Балашова и видели, что Христоф Клагевитц зачем-то сам установил контакт с ним. Зачем? Таким вопросом должны задаться британцы, если они идут по этой цепочке. И допустим, что они правы. Потому что у Христофа Клагевитца и у Балашова имеется одно общее звено – Афганистан, теракт, Смертник. Смертники. То есть Клагевитц в глазах британцев может интересовать островитян в связке с Балашовым как тот «чужой игрок», который мог вскрыть некий план, ядро которого – в Афганистане. И с которым связан теракт. С которым связан Смертник. Вот оно что. Значит, нельзя исключить, что у самих британцев имеется и план, и ядро. А тогда, следуя той же логике, весьма вероятно, что возле ядра находятся общие знакомые. Мухаммад Профессор? А что, если они пронюхали про его, Христофа Клагевитца, тайное задание про гильмендский уран? Это очень нехорошо.
