Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

Слухи о выступлениях вскоре дошли и до надзирателей. Некоторые из них, в том числе и Мария Мандель, стали посещать концерты. Как только Мандель услышала игру Розе, она тут же поняла, что должна немедленно перевести ее в Биркенау. Надзирательница правильно предположила, что только Альма сможет превратить разношерстный девичий ансамбль в настоящий оркестр, способный тягаться с подопечными Лакса. Эта перспектива привела Мандель в восторг, она видела, что ее оркестр не дотягивает до уровня, на котором играли музыканты-мужчины. С Альмой у женщин был шанс даже превзойти их, и шанс этот был как нельзя более кстати. В августе 1943 года комендант лагеря Хёсс назначил начальником женского лагеря Франца Хёсслера, прекрасно понимая, что тем самым спровоцирует трения – ранее эту должность неофициально занимала Мандель. Тут же выпущенное Хёссом уведомление, в котором говорилось, что Мандель остается главной надзирательницей, и оптимистично предполагалось, что «они с Хёсслером смогут работать в согласии», не уменьшило напряжения между Марией и новым начальником. Мандель отказывалась подчиняться указаниям Хёсслера.

Иветт вспоминала, как в августе 1943 года Альму перевели в Биркенау.

Я никогда не забуду день, когда эсэсовцы привели Альму в музыкальный блок. Ее посадили к третьим скрипкам, и она, казалось, с трудом различала ноты. Ее представили как новую участницу оркестра. На следующий день эсэсовцы рассказали девочкам в блоке, кто такая Альма, и объявили, что она собирается что-нибудь сыграть. Она выбрала, кажется, «Чардаш» Монти [свою фирменную мелодию]. Мы сразу поняли, что она действительно нечто. Потом они объявили, что она – наш новый дирижер[144].

Юную блокфлейтистку Сильвию Вагенберг шокировала внезапная замена Чайковской: «Однажды в музыкальный блок пришли эсэсовцы и сообщили, что нашли дирижера-музыканта, Альму Розе. Она перевернула оркестр с ног на голову… <…> мы играли с утра до вечера»[145].

Самым насущным вопросом для Альмы в новом статусе стали отношения с Чайковской. Полька пользовалась достаточным авторитетом, чтобы не идти Альме навстречу. Однако Чайковская – как только поняла, что, перестав быть дирижером, останется старостой оркестрового блока, – согласилась, что перестановка пойдет на пользу оркестру. Главной задачей пани Зофии стало переводить указания Розе на польский. «Вместо того чтобы дуться и усложнять Альме жизнь, Чайковская выразила готовность помогать», – вспоминала Циппи[146].

Впрочем, Циппи не отрицала, что «Зофия пережила эмоциональный кризис. Она проявляла признаки настолько сильного стресса, что не могла сдерживать вспышки гнева… <…> Это могло бы стать для нее трагедией. Но они с Альмой были настоящими леди»[147]. По мнению Циппи, Чайковская также признавала, что дирижерство Альмы означало для всех в оркестре лучшие шансы на выживание.

Розе стала дирижером в августе 1943 года. К тому моменту она почти два года находилась в бегах, а после провела еще шесть месяцев в лагере для интернированных в Дранси, в голоде и антисанитарии. Потом были три дня в переполненном душном вагоне для скота и, наконец, ужасающее время в качестве подопытного кролика в блоке № 10, когда Альма каждый день ожидала смерти на операционном столе. Теперь же она оказалась в роли капо музыкального отряда, в чьем ведении находился не только оркестр, но и барак.

Капо-евреи в Освенциме были редкостью, и некоторые польки в лагере считали, что Альма узурпировала место Чайковской, – опасная ситуация на фоне тлеющего польского антисемитизма, с которым в Освенциме столкнулся и Шимон Лакс. Чтобы укрепить позиции Альмы, Мандель добилась смены ее статуса с «голландской еврейки» на «полукровку», а также официальной смены фамилии на девичью – Розе[148]. Однако в остальном дело было за Альмой, и ей предстояло найти силы расположить к себе коллектив.

Розе сразу поняла, что оркестр совершенно не сыгран. Хотя средний возраст участниц составлял девятнадцать лет: самой младшей было четырнадцать, а самой Альме, одной из самых взрослых, – тридцать шесть, в оркестре играли еще и две сестры Кронер: Хелене было пятьдесят восемь, а Шарлотте (Лоле) – пятьдесят шесть. Коллектив при этом – не слишком привычно для современного уха – называли «девичьим ансамблем»[149].

«Ни один дирижер в мире не сталкивался с более сложной задачей, – вспоминала Циппи. – Альме предстояло высечь музыку из камня».

Как же ей это удалось?

Альма сразу же начала предъявлять к девушкам музыкальные и технические требования – по сравнению с дилетантским руководством Чайковской это ощущалось как тектонический сдвиг. Устанавливая свои порядки, Альма опиралась на единственный фактор, игравший ей на руку, – все оркестрантки жили в одном блоке. Не считая их, под одной крышей размещалось около шестидесяти женщин – всё равно гораздо меньше обычной квоты в тысячу заключенных на блок. У каждой была койка с грубой простыней и одеялом, подушкой и тонким матрасом. Музыканты могли, не рискуя испачкать постель, практически беспрепятственно пользоваться туалетами и умывальниками, обычно предназначенными для немецких заключенных. Кроме того, им разрешалось принимать душ, по воспоминаниям одних – ежедневно, других – дважды в неделю или чаще. Из соображений сохранности инструментов в бараке даже организовали отопление. По сравнению с лишениями, в которых жили другие заключенные, это были немыслимые, потенциально спасительные привилегии. Одно только улучшение гигиены позволило узницам снова ощутить себя людьми, а вместе с этим пришло и соответствующее чувство солидарности и сестринства.

По словам Элен Верник, «всех этих привилегий добилась именно Альма»[150].

Барак делился на общежитие, примыкающую к нему репетиционную и две каморки для Альмы и недавно разжалованной Чайковской, в которых было достаточно места для кровати, стула и стола. В общежитии также имелись полки для хранения драгоценных кружек, мисок и продовольственных посылок, принадлежавших тем, кто имел право на их получение – в основном полькам-нееврейкам. Три дневальные, не считавшиеся частью оркестра, поддерживали порядок, следили за дисциплиной, приносили и раздавали еду из лагерной кухни.

Большую часть времени оркестрантки по-прежнему носили лагерную форму – полосатые робы, если те были в наличии, – за исключением воскресных и праздничных дней, когда им выдавали белые блузки, плиссированные темно-синие юбки и синие платки. Теперь им разрешалось отращивать волосы – одна из привилегий, позволявшая узницам чувствовать себя людьми. Мандель считала, что важно не только хорошо играть, но и привлекательно выглядеть. На летние концерты девушки надевали темно-синие платья в белый горошек – другие заключенные замечали эту униформу и считали, что, если обитательницы