шедшего в первом ряду и легко и уверенно несшего тяжелую выкладку, до тридцатилетнего угрюмого бойца Кройкова, того самого, что заподозрил в мороженщике шпиона, — было весело и приятно итти.
Отличное утро, свежий, солнечный синевато-оранжевый мир создавали в мыслях и теле ощущение радостного спокойствия, безопасности, порядка, легкости предстоящих дел. Самое движение на передовые позиции, самое сближение со смертью — час, о котором столько думалось за последние месяцы, — казалось простым, спокойным, чуть торжественным. Уверенность в невозможности для врага смять, разбить, уничтожить людей, столь разумно, весело и размашисто шагающих по дороге, билась в сердце каждого бойца.
«Леса-то, леса! — думал Перчаткин. — Вот оно как тут, под Москвой. Хорошо!.. Избы отличные, огороды… Холмы… Как же тут комбайном работать, — небось, намаешься! Да тут и комбайнов-то нет, все, надо быть, электричеством, как в журнале», — с уважением подумал он.
На дороге работали девчата. Когда рота шла мимо них, они оперлись о лопаты и, усмехаясь, задорно глядели на проходящих. Одна из них, маленькая, в сапогах, в пестрой, вздымающейся от ветра юбке, крикнула, указывая на Перчаткина, который шел, увлеченно и задумчиво глядя по сторонам:
— Ох, и длинен же! А уж и костляв, девчонушки!.. Наколешься!
— Только б не занозилась! — тотчас ответил Зинялкин.
Бойцы так и грохнули смехом и, уже уйдя далеко вперед, свернув с большака на широкую, вытоптанную среди кустарника, дорогу, все еще переговаривались, улыбались. И хотя нашелся ответом один лишь Зинялкин, всем было приятно и весело сознавать, что вот, мол, какие они задорные, боевые ребята, за словом в карман не лезут, их, мол, не задирай!
В последнем селе, километрах в трех от переднего края, бойцов ждала кухня. Повар, в пилотке, в керзовых сапогах и в белом халате, стоял, растопырив ноги, на грузовике и огромной ложкой разливал щи. Его помощник быстро и ловко нарезал хлеб. Бойцы, получив еду, отходили, садились на траву, вынимали ложки из-за голенищ и, громко переговариваясь, подставляли под ложки хлеб, чтобы не пролить щи.
Кройков зашел в избу: он был человек хозяйственный, неторопливый и решил поесть за столом.
— Здоро́во, хозяйка!
— Здравствуйте…
— Посидеть-отдохнуть можно?
— Да милости просим.
— Бери ложку, садись вместе обедать.
— Еще что! — сказала хозяйка. — Ты, боец, маешься, кровь проливаешь, тебе паек дан… Буду я тебя объедать!
— Садись, садись!..
Хозяйка села, но обедать не стала. Съев щи, приступая к каше, Кройков огляделся по сторонам:
— Изба хорошая… Давно строили?
— Да только отстроились перед войной.
— Дорого стала?
— Десять тысяч отдали, — охотно и оживленно откликнулась хозяйка, — и коровник пятьсот рублей.
— Дорого! — сказал Кройков и мельком оглянул потолок. — Изба половину стоит.
— Половину? — обиженно протянула хозяйка. — Враз половину! Ишь ты, какой дешевый!..
— Переплатили, — без горячности возразил Кройков. — Ты мне не говори, — я плотник, — переплатили!..
Он встал, обошел стены, внимательно всматриваясь, простукивая бревна согнутым указательным пальцем.
— Муж где? На фронте?
— На фронте.
— Партийный?
— Чего?.. Беспартийный.
— А сама-то партийная?
— Кто это? Я?
— Ты.
— Я-то сама беспартийная, — озадаченно ответила хозяйка.
— Маркса, Энгельса не читала?
Хозяйка казалась совсем сбитой с толку.
— Откуда мне?
— Так-так-так, — сказал Кройков, наклоняясь, оглядывая пол и пробуя ногой его прочность. — А я, тетка, партийный.
— Ты партийный?
— Партийный. А что?
— Да так, — в замешательстве протянула хозяйка, — не похоже… И по шинели и по разговору.
— Шинели как есть шинель, — недовольно сказал Кройков, — и разговор как есть разговор… — Он надел пилотку, подвязал котелок, засунул ложку за голенище. — Прощенья просим!.. А за избу переплатили!
Петр сидел в избе и обедал, когда вошел боец Милкин, охранявший штаб роты.
— Товарищ лейтенант! Вас гражданочка требует.
— Какая гражданка?
— Обыкновенная. В сапогах, с пистолетом.
— Впусти сюда!
Вошла белокурая девушка, обутая в огромные сапоги, в гимнастерке, измазанной глиной, с черными от грязи руками. Она остановилась у двери, шаркая подошвами о рогожку, чтобы стереть с них грязь, решительно и смело глядя на Котельникова.
— Вы не брат Ольги Сергеевны Котельниковой?
— Брат. А что?
— Так поздравляю вас, — она здесь, недалеко, в рабочем отряде… Вместе с ней землю копаем. — Девушка с размаху села на табуретку и вытянула ноги, обутые в сапоги. — Послушайте, у вас легкий табак есть?
— Есть! — все более удивляясь, сказал Петр.
— Так угостите… Третью неделю махорку тяну.
Петр полез за кисетом и, пока девушка лихо свертывала цыгарку, следил за каждым ее жестом.
— Да как вы-то узнали, что я тут? — наконец спросил он.
— Голову на плечах имею, — с достоинством отрезала девушка. — Спички есть? Спасибо. Ничего, если я возьму всю коробку? Спасибо… Я за гравием еду в Кубинку. Остановились здесь, машина испортилась шофер — барахло… Слышу: два бойца говорят про лейтенанта Котельникова, ну, я подумала, не Олин ли брат…
— Да как Оля-то? — заволновался Петр. — Что с ней? Как здоровье?
— Оля? — протянула немного небрежно девушка. — Оля есть Оля. Жизни в ней мало! Все луна да цветы… Стихи пишет! — со смехом выкрикнула она. — Вот влюбилась… Разве время, скажите, разве время?
— В кого это? — Белокурая девушка определенно раздражала Петра.
— В Мишу какого-то. Такой же малокровный, как и она. Тонкие ножки! В общем — не дело!.. Послушайте, вы здесь это обмундирование получили?
— Нет, не здесь.
— Хорошее обмундирование, — с завистью сказала девушка. — Вот бы мне такие штаны. Мечта! У вас байковые портянки есть?
— Есть.
— Поменяемся! — с жаром воскликнула девушка. — Я вам за них две пары полотняных дам… Ноги мерзнут, честное слово! — Она помолчала и спросила: — Вы никаких новостей не слышали?
— Нет.
— Ваш отец сильно болен… Оля письмо получила. Можно чайку попить? С вашим сахаром?
— Болен? — огорченно переспросил Петр. — Пейте! — сказал он машинально.
«Как же так — болен? Такой сильный старик, никогда не болел», — думал он, недоверчиво и сердито глядя на белокурую девушку.
— А вы точно знаете, что болен? — резко спросил он.
— Не огорчайтесь! — сказала белокурая девушка, прихлебывая чай. — Надо на жизнь смотреть просто. Мало сейчас убитых? Все мы под смертью ходим. Слюни нельзя распускать!
— Спасибо за поучение, — ненавистно промолвил Петр.
— Не за что! Еще сахар есть? Отлично! Что Ольге передать?
— Я ей сейчас письмо напишу. Подождете?
Она кивнула головой. Он присел к подоконнику и стал набрасывать, письмо карандашом на листке блокнота, косясь на ненавистную девушку, которая, окончив наконец пить чай, занялась разглядыванием своих сапог, отколупывая грязь, присохшую к голенищам.
«Любимая Оленька! — писал он. — Я был у тебя в Москве и не застал. Как я был счастлив окунуться в атмосферу твоей комнаты, где все напоминает тебя…»
«Какие глупости я пишу! — подумал он, косясь на белокурую девушку. — Действительно луна и цветы!»
«Оленька! — продолжал он
