Официально отряд назывался «Управление водоснабжения и профилактики». В 1940 году он насчитывал три тысячи специалистов-бактериологов. На его содержание было ассигновано десять миллионов иен. Отряд состоял из восьми отделов. Четвертый отдел занимался разведением бактерий. В огромных котлах изготовлялась питательная среда, в которой за месяц выращивалось до трехсот килограммов чумных бактерий, до девятисот тифозных, до семисот — сибирской язвы, до тысячи бактерий холеры. Второй отдел проводил эксперименты на живых людях. Он имел свой полигон на станции Аньда, свои самолеты.
У отряда 731 были филиалы в Чанчуне, Дайрене, Хайларе. Исии старался, чтобы «положить Азию к ногам императора». А тот тоже не оставлял без внимания своего верноподданного, наградил орденом «Благословенного сокровища».
Семенов, хорошо говоривший и понимавший по-японски, слушал рассказ Исии.
— Сейчас мы готовы к массовому уничтожению любого врага. Насекомых и бактерий, выращенных в наших лабораториях, для этого достаточно. С помощью каких же средств мы сможем применить это оружие? — В холодных, прикрытых очками глазах человека в белом халате было столько презрения, что, казалось, он, не дрогнув, уничтожит весь мир. — Мы можем пускать в сторону врага зараженный скот, грызунов, отравлять питьевые источники. Но наиболее эффективным методом является рассеивание зараженных блох с самолета и бомбометание. Перед вами макет бомбы «И», — показал Исии поданный ассистентом фарфоровый шар величиной с китайскую дыню. — Внутренность заполняется насекомыми, зараженными чумой или холерой. На высоте ста метров бомба раскалывается с помощью специального приспособления, и насекомые рассеиваются в радиусе пятнадцати-двадцати метров. Сейчас мы увидим эффективность воздействия этого оружия.
С полигона поднимаются один за другим два самолета. Они устремляются в небо. Набрав нужную высоту, разворачиваются и летят обратно.
Исии приглашает всех в железобетонное укрытие. Через застекленные амбразуры Семенов видит полигон и привязанных к столбам людей.
Таисья Алексеевна не знала, какую еще пытку придумали японцы, но догадывалась, что затевают что-то страшное. От зноя у нее кружилась голова, мучила жажда.
К полигону приближались самолеты, опускаясь все ниже и ниже. Передний направился прямо к центру, к столбам. Сердце Таисьи Алексеевны сжалось. Боже, что это? Неужели их хотят раздавить, как каких-нибудь букашек?
Но нет. Самолет взмыл кверху и летит над полигоном. Что-то щелкнуло вверху, посыпались осколки посуды и какой-то сор.
Таисья Алексеевна переводит взгляд на землю. По утрамбованному песку прыгают какие-то насекомые. Сколько их — не счесть! Они приближаются к ней. Ползут по оголенным ногам.
«Блохи… зараженные!»— догадывается она.
Вспомнился «азиатский тиф», разразившийся в Харбине в конце 1943 и в начале 1944 годов. Как потом стало известно, японцы специально проводили эксперименты на европейцах. Через газированную воду и хлеб заражали людей. Много умерло тогда русских. Таисье Алексеевне тогда удалось спастись, а теперь…
Она пытается стряхнуть насекомых с ног, со спины. Но веревки больно режут тело. Она стонет, мечется в изнеможении и теряет сознание.
Семенов возвращался с полигона, довольный виденным.
«Нет, что ни говори, а японцы — дошлый народ. Умно придумали эту заразную бомбу. Какой поразительный эффект! Если советские окажут сильное сопротивление, можно в ход пустить бомбу «И».
Ему представилось, как эпидемия чумы или холеры косит вражеские войска. Заражен полк, дивизия, армия. А если сбросить на город, эпидемия, как пожар, охватит всех жителей и будет косить сотнями, тысячами. С таким оружием можно завоевать весь мир. Напрасно он сетовал: японцы — дальновидные политики, у Америки оттяпают и у СССР.
Стояла холодная дождливая осень. Дул сырой напористый ветер. По небу, задевая вершины сопок, нескончаемой вереницей ползли мутные облака.
Далеко по степи растянулся полк. Медленно двигались взводные колонны. Ветер хлестал в лица солдат мокрыми липучими хлопьями. С шапок за воротник шинелей сбегала вода и растекалась по спине. Раскисшая земля липла к ботинкам и сапогам. Шинели, впитавшие обильную влагу, давили плечи.
Арышев шел впереди своей роты, то и дело смахивал рукавом с лица снег. За ним шагали бойцы, несли противотанковые ружья, боеприпасы. Роту замыкали две пароконные повозки. Все больше и больше становились интервалы между рядами, все нетерпеливее ждали солдаты привала.
Приотстали рязанские. Вавилов прихрамывал. Ботинки так разбухли от влаги, что ноги хлябали в них, как в галошах. Под левую пятку сбилась портянка и давила рубцом, набила мозоль. Но переобуться не было возможности: остановишься на минуту, потом не догонишь взвод.
Веселов тоже притомился. Под вечер сильно клонило ко сну. И как он ни крепился, веки невольно смыкались. Костя шагал «по инерции», с закрытыми глазами.
…Смеркалось, когда полк прибыл на исходный рубеж, расположился на пологих склонах. Утром роты должны пойти в наступление на обороняющегося «противника».
Ветер леденел, становился колючим, пронизывал до костей. Влажные шинели застывали, коробились.
— Эх, разжечь бы костерок да погреться! — мечтали бойцы.
— Эх-ма, да не дома.
Пуста и неприютна степь — ни кустика, ни деревца. Лишь по лощинкам и распадкам собиралась колючая трава перекати-поле. Но ею не согреешься — минутное пламя. Единственным спасением было укрыться в земле.
Бронебойщики рыли парные окопы, чтобы согреться в них и уснуть. Шумилов, Степной и Веселов готовили групповой окоп, вернее, котлованчик. Сержант пригласил на ночевку Арышева. Поэтому ребята старались. Только грунт попал твердый, каменистый. Шумилов ворчал:
— Эту землю только ломом долбить, а не лопаткой ковырять.
— А у вас мягче? — спросил Степной.
— Да, у нас, на Орловщине, не земля, а масло: хоть ножом режь да на хлеб намазывай.
— У вас там лес?
— Ясное дело, не пустыня.
— А я степь люблю. Поднимаешься на гору, километров на тридцать кругом все видно. А в лесу-то что увидишь?..
Когда котлованчик был вырыт в метровую глубину, Степной выдолбил нишу в стене.
— Печку устроим. В тепле будем спать.
Сводом этой печки служил верхний слой, в котором было прокопано отверстие — дымоход.
Шумилов с Веселовым накрыли котлованчик одеялом, привалили по углам камнями и получилась крыша.
Степной разжег печку. Он подкладывал маленькие чурочки, принесенные с собой каждым солдатом, чтобы в трудную минуту развести огонь и погреться. Чурочки ярко горели, отдавая тепло и освещая котлованчик. Солдаты разделись, постелили шинели, укрылись одеялами.
Веселов привел лейтенанта. Опустившись в котлованчик, накрытый одеялом, Арышев почувствовал, как в лицо пахнул теплый сухой воздух.
— У вас тут, как в землянке: и потолок, и печка.
— Солдат на выдумку горазд! — подхватил Веселов. — Не зря, говорят, шилом бреется, а дымом греется.
— Раздевайтесь, товарищ лейтенант, — предложил Шумилов. — Не замерзнете, еще жарко будет.
Арышев стянул с себя подмерзшую шинель, снял сапоги.
— В середине или с края ляжете? — спросил Степной.
— Мне все равно, к солдатской жизни давно привык. Помню, привезли нас, новобранцев, в Монголию, в гарнизоне ни одной казармы. Полк осенью вернулся с Халхин-Гола, и каждая рота строила себе землянку. Нам, салагам, тоже пришлось помогать. Стоял ноябрь, холода. Жили мы в палатках по четыре человека. С вечера натопим печку — жара, а утром хоть волков морозь. Благо, валенки да полушубки спасали. Через месяц построили землянки, и полк приступил к занятиям. Так что от мягкой постели я отвык.
— Сейчас люди от многого отвыкли, — заговорил Веселов. — Гитлер негодяй всю жизнь разрушил. Два брата вот где-то плавают без вести с первых дней войны. Мать с отцом умерли в блокированном Ленинграде. Остался один как перст…
Чурочки догорели, и все потонуло во мраке. Степной, лежавший рядом с Веселовым, глубоко и протяжно дышал. Монотонно посапывал Шумилов. Арышев еще не спал. По телу разливалась приятная теплота. Отступили куда-то дневные заботы. В сознание, как паук, вползал сон и опутывал своими тенетами.
