В длинном коридоре, где горел свет, ожидали другие конкурсанты. Они с интересом разглядывали друг друга, словно стараясь угадать, у кого шансов больше. Прошел слух, что экзамены отложили на вечер, между тем все теснились у стола, за которым сидел вахтер и где под стеклом лежала ведомость с результатами экзамена, который состоялся накануне. Из какой–то двери вышла пожилая, сильно накрашенная женщина в черном фартуке.
— Участники конкурса группы С, приготовиться! — сказала она.
И, вызвав первого по списку, скрылась за дверью.
Один за другим конкурсанты входили к секретарю комиссии, который был в чине советника второго разряда. Секретарь проверял документы, делал пометку на заранее заготовленном листке и говорил каждому:
— Экзамены состоятся вечером, в двадцать один час.
Когда вошел наш конкурсант, секретарь ободряюще улыбнулся ему и, подмигнув, сказал:
— Хорошо подготовились? Ну стоит ли так волноваться! — И вполголоса задал ему несколько вопросов по государственному строю. — На этом все засыпаются. Повторите. До вечера.
Он вышел, в коридоре негромко переговаривались конкурсанты. Среди них многие уже сдали экзамен накануне и теперь обсуждали вопросы и оценки. Другие должны были сдавать только завтра, но приехали в Рим на день раньше, чтобы потолкаться в приемных, узнать, как сдают.
Кончив регистрировать документы, секретарь вышел к ним, попрощался и всех отпустил. По коридору сновали деловитые машинистки и чиновники с кожаными портфелями под мышкой, сонные вахтеры лениво отвечали на телефонные звонки, курьеры разносили телеграммы, официанты несли на подносах напитки и кофе.
В одиннадцать часов он выбрался на волю и пошел бродить по Риму. Он был совершенно оглушен уличным движением и почти ничего не сумел посмотреть из того, что себе наметил. Вернувшись к пансиону, он позавтракал «У моряка». Ему вспомнился тот зимний вечер, когда он впервые пришел сюда, вымокший и окоченелый; сейчас ему казалось, что он у себя дома. Официант, явно из Абруцци, улыбаясь, бросился ему навстречу и подал меню. Он вернулся в пансион вспотевший и усталый. Разделся, умылся и прилег на кровать, решив повторить по учебнику государственный строй. Простыни липли к телу, тошнотворный запах въедался во все поры, ему казалось, что государственный строй мрачной тучей навис над сонным городом, задыхающимся в послеполуденном зное, и давит на него всей своей тяжестью.
Ему удалось поспать около часа. Потом он зашел в аптеку купить что–нибудь от головной боли, затем в кафе перекусил печеньем, запивая кофе с молоком, и в половине девятого был у министерства. Смеркалось, легкий ветерок качал листья пальм в пустынном дворе, и он почувствовал горьковатый аромат дуба и лавров. Впервые город приблизился к нему вплотную, проник в кровь. Горьковатый запах в пустынном дворе министерства — вот, оказывается, чем был для него Рим. Он прислонился к колонне, закурил, а потом подошел к фонтану, чтобы насладиться этим Римом, который он подсознательно все время искал и только сегодня наконец обрел.
Шаги под портиком вернули его к действительности, к экзаменам. Вновь он очутился в длинном полутемном коридоре, где нервно расхаживали, проглядывая конспекты, десятка два конкурсантов. Члены комиссии уже собрались, и секретарь вызвал первого по списку. Томительно потекло время, все поглядывали на часы, нетерпеливо ожидая, когда выйдет первый экзаменующийся. Наконец он появился, сам не свой от волнения, его окружили и засыпали вопросами — он с трудом отвечал на них.
— Ну как?
— Что тебя спрашивали?
— Что там за люди?
Вахтер зашикал и попросил отойти подальше. Женщины восклицали: «Боже мой!», оправляли платья, приводили в порядок прически. Какая–то тощая старая дева спокойно вышагивала по коридору, в полный голос отвечая на воображаемые вопросы.
Конкурсанты следовали один за другим. Одни выходили очень быстро, буквально через несколько минут: кто–то улыбаясь, довольный собой, кто–то понурившись. Другие задерживались надолго и появлялись взмокшие, измученные. Сразу начиналось обсуждение вопросов, выяснения, уточнения. Некоторые вопросы были совсем простые и имели прямое отношение к их работе, другие посложнее, теоретические. Попадались и мудреные, головоломные. Атмосфера была тяжелая, воздух насыщен сигаретным дымом, потом, бессмысленными, ненужными словами: месячные отчеты, штатные единицы, статистические данные, административный порядок, юридический статус и т. д., и т. п.
Советник второго класса выкрикнул его фамилию, и какая–то женщина шепнула ему вслед: «Ни пуха».
Очутившись в просторной высокой зале, уставленной кожаными диванами и креслами, он увидел только одно — пятерых мужчин, грозных, как судьи в долине Иосафатской, вокруг большого освещенного стола. Он двинулся к ним, коленки у него подгибались. Чей–то голос произнес: «Садитесь», — и он упал в кресло. Где–то часы бесконечно долго отбивали одиннадцать ударов.
— Расскажите о государственном строе.
Некоторое время он молчал, а потом что–то забормотал.
— Это меня не интересует, — раздался неумолимый голос, — я просил вас рассказать о государственном строе.
— Итальянская республика… — сделал он новую попытку. Увидав, как прояснилось на мгновение лицо экзаменатора, он стал говорить о президенте республики, парламенте, выборах, о порядке принятия законов и декретов.
— Достаточно, у меня больше нет вопросов, — остановил его первый экзаменатор.
Последовало еще несколько вопросов, заданных небрежно и лениво, он, как мог, ответил на них, изо всех сил выжимая из себя подходящие слова, но голова его вдруг словно опустела, и все, что он учил, испарилось вместе с капельками пота, которые бисером усеяли его лоб.
— Достаточно, вы свободны, — сказал чей–то голос.
Секретарь поднялся, проводил его, закрыл за ним дверь. Сейчас они будут выставлять ему оценку. Он совершенно перестал понимать, что происходит вокруг, и не знал, что сказать коллегам, которые толпились вокруг него.
Экзамены закончились в полночь. Секретарь вынес ведомость. Оценка была хорошая, не самая высшая, но вполне приличная. Но будет ли этого достаточно? Почти тысяча человек сдавали письменный экзамен, триста были допущены до устного, а мест всего сто четырнадцать.
Он вышел из министерства пошатываясь. Костюм весь пропах табаком. Даже Рим перестал интересовать его. Зашел в пансион за фибровым чемоданом и сразу — на вокзал «Термини». В висках стучало… Рассвет застал его сидящим на каменной скамейке в ожидании первого поезда на Север.
Вечером он был дома. И на этот раз окончательно.
Прошло еще несколько месяцев. Однажды начальник управления передал ему письмо, пришедшее с утренней почтой. Оно было адресовано ему, и на обратной стороне стоял штамп «Палата депутатов». Он смущенно повертел его в руках и, волнуясь, распечатал.
«Счастлив сообщить Вам, что Вы выдержали экзамены…» и т. д. Письмо заканчивалось традиционным «Уважающий Вас…», внизу стояла разборчивая подпись областного депутата.
Но с этого момента начались его мучения. «Да, экзамены я выдержал, — думал он, — но ведь это еще ничего не значит. Может, все коту под хвост? И я на всю жизнь останусь счетным работником третьей категории».
Дома он был груб и вспыльчив; на работе ленив и невнимателен.
Он с тревогой ожидал выхода «Официального бюллетеня кадров» с окончательными итогами конкурса. Год спустя после экзаменов «Бюллетень» появился. Он не нашел своего имени. Экзамены он сдал, но по конкурсу не прошел. А значит, прощай повышение зарплаты, прощай карьера, зависть сослуживцев, уважение жены, детей. Так и будет складывать цифры и составлять акты до конца своих дней. Видно, ему это на роду написано.
Он не вернулся домой к ужину. Бродил по пустынным улочкам, и в голове у него, точно в бредовом вихре, кружились Индия, Африка, папки с делами, списки, цифры, циркуляры, экзамены…
Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Борис Пастернак. Зимняя ночь
Нет, снег не падал, это ветер вздымал его вихрями, заслонявшими звезды. Казалось, ты в страшном сне бредешь, окутанный серым облаком, и тебя до костей пронзают ледяные иглы. Порой неудержимо тянуло рухнуть на снег, сжаться в комок, чтобы ощутить последние капли тепла, еще уцелевшие в теле. Майор им приказал:
— Идти быстро, пока не нагоните передовые патрули. Передайте тогда лейтенанту, чтобы он нас подождал — нужно выбраться на другую дорогу.
Потом задула метель. Вначале она словно хотела проверить, способны ли еще сопротивляться ей снег и воздух, затем стала постепенно набирать силу. А потом (когда именно?) он увидел, что остался один и шагает в снежном облаке. Ни лая собак, ни избы, ни дерева — ничего, кроме разбушевавшейся метели. Иногда он чувствовал боль в ногах, ступавших по твердой, мерзлой земле, и ботинки звенели, точно металлические. А то вдруг проваливался в засыпанную снежной пылью яму, и ему казалось, что он вот–вот задохнется.
