перебросили в Минск, в Трудовой лагерь СС на улице Широкой. И там как и здесь, в Собибуре, мы работали бок о бок, и ненависть к врагу переполняла нас. Записанное на бумаге, это выглядит выспренне, но именно так было на самом деле.
…В августе 42-го девятерых пленных красноармейцев привезли из Борисова в лагерь под Минском и на неделю бросили в подвал. Раньше мы знакомы не были. В Борисове было установлено, что все мы — евреи, нас объединили и повезли по направлению к Минскому гетто. То ли расстрелять хотели, а потом решили, что всегда успеют, то ли думали запугать, перед тем как погнать на работы, — не знаю. Первое мое знакомство было с Борисом Цыбульским, мы расположились рядом на досках, которыми был устлан пол подвала.
— Надо же, позаботились, перед смертью доски постелили, чтоб не простудились, — пошутил он, укладываясь.
— Тут раньше был продуктовый погреб, — предположил я.
Он рассказал о себе, что родом из Донбасса, из Макеевки, и до войны успел отслужить в армии, немного поработать возчиком в своем местечке, а потом трудился на шахте под Юзовкой. Он был простой парень, с грубоватыми манерами, среднего роста, широкоплечий и физически сильный, а других и не берут в шахтеры. От него исходило ощущение абсолютной надежности. Когда в темноте мы все обменялись первыми словами, и Борис почувствовал общее уныние, он принялся травить анекдоты. Другие подключились к этой затее, однако ничьи познания не могли сравниться с его неистощимым запасом. Мы были на волосок от смерти, но вскоре подвал хохотал в девять глоток. Услышав наше ржание, полицай заколотил палкой по крышке погреба.
— Все, укладываемся спать, — сказал Борис, приятных сновидений. И вскоре первым захрапел. Нервы у него были стальные.
По другую сторону от меня расположился Ефим Литвиновский, молчаливый, высокий парень из Самары, полная противоположность Борису. Он рано осиротел, с 14 лет пошел работать парикмахером, раньше сверстников повзрослел. В 39-м его призвали в армию, он служил на Дальнем Востоке в разведчасти кавалерийской дивизии, в начале войны их соединение перебросили на запад. Дважды его полк попадал в «котел», второй раз вырваться из окружения не удалось. В плен Ефим попал примерно тогда же, когда и я — летом 41-го. Все мы были почти ровесниками, но Ефим выглядел старше нас лет на десять. Недостаток сил он возмещал наблюдательностью и интуицией. Не зря его отобрали в разведчасть. Когда на аппельплац в Собибуре 80 человек вышли из общего строя и назвались строителями, эсэсовец Карл Френцель внимательно нас осмотрел, взял Ефима за плечо и — единственного — вернул общую колонну. После того, как Френцель отошел, Ефим невозмутимо вышел и присоединился к «плотникам». Прохаживаясь вдоль шеренги, Френцель заметил Ефима, ни слова не говоря снова вывел его из строя и поставил в колонну. Когда Френцель отошел, Ефим в третий раз присоединился к «плотникам». Обернувшись, Френцель увидел его, сказал громко «ферфлюхте юдэ», но еще раз выводить не стал. Он мог бы его застрелить на месте, но за этой сценой наблюдали все, приехавшие в тот день, весь эшелон, и Френцель, по-видимому, не захотел, чтобы поднялась паника и затруднила расправу над остальными. Он дал знак вахману увести нашу группу в барак, а сам скомандовал оставшимся: «Мужчины — направо. Женщины и дети — налево». Так Ефим избежал газовой камеры, на пороге которой стоял.
Аркадий Вайспапир, флегматичный увалень, «крестьянский сын», как я его мысленно назвал, был родом из села на Херсонщине, до войны успел с отличием окончить 10 классов еврейской школы, на срочную призвался с 40-го года, войну встретил на Украине. С первого дня войны он участвовал в боях и в последнем из них получил ранение в ногу. Медсанбат, где он лежал, немцы захватили во время наступления на Киев. При регистрации пленных он назвался чужим именем, но в Борисове, уже после полутора лет плена и ряда лагерей, было установлено его происхождение, после чего Аркадий оказался в одном подвале с нами. Отец его был расстрелян по ложному доносу в 38-м году как враг народа. Наступление на его семью шло с обеих сторон.
Горский еврей Александр Шубаев родился в Хасавюрте в 1917-м. Внешне он напоминал дагестанского пастуха в исполнении киноактера Зельдина из фильма «Свинарка и пастух». По возрасту он был самым старшим из нас, а по характеру — самым беззаботным. Так, во всяком случае, он держался в плену: часто что-то напевал, подбадривал других, шутил, при знакомстве называл себя Калимали, и эта кличка за ним закрепилась: Александров много, а Калимали один, сразу понятно, о ком идет речь. Я так и не узнал, что означает это слово на том языке, который был для него родным. Идиш он совершенно не понимал. Шубаев был единственным из советских военнопленных в Собибуре с высшим образованием: до войны окончил Ростовский институт железнодорожного транспорта. Нас сближало то, что с ним можно было поговорить о Ростове, где он работал после института.
Семен Розенфельд родился в 22-м в местечке Терновка, под Винницей. Военную службу начал в 1940 году в артполку. Его полк стоял рядом с границей, и о начале войны Семен узнал не из речи Молотова, а услышав ночью стрельбу.
В плен он попал в июле 1941-го после окружения под Могилевом. С ним и с его другом Сашей Путиным я познакомился уже в Минске в Трудовом лагере СС на улице Широкой. Мы много работали вместе, побывали в разных ситуациях, и у меня была возможность оценить их характер и взаимовыручку.
Вот лишь несколько из тех бойцов, на кого я мог рассчитывать и мысленно называл своей гвардией…
На крики, доносящиеся из третьего сектора наложилось гоготание гусей, которых выгнали из птичника. Между вторым и третьим сектором находился птичий двор, поставлявший птицу на столы эсэсовцев, за гусями присматривали несколько заключенных. На моей памяти так повторялось всякий раз: после прихода эшелона во двор выгоняли гусей, чтобы их гоготание заглушало женские и детские крики. Шум из третьего сектора доносился до наших ушей долго, не менее двух часов. Если представлять, чем он вызван, от него недолго было сойти с ума. Мне казалось, я близок к этому. Но вот все стихло… Вскоре после наступления тишины на нашу площадку вбежал унтер-офицер Густав Вагнер, по его красному лицу видно было, как он возбужден. Выхватив топор у Шубаева, он принялся остервенело обрубать сучья поваленного дерева.
Успокаивал свои
