подумала о том, чем тебе хочется заняться после войны?
Я кусаю губы.
– Сейчас не время для планов на будущее.
– Не существует неподходящего времени для того, чтобы строить планы. Если, конечно, тебе просто не хочется этого делать.
– Любек, – говорю я, – мне правда не хочется. Не сейчас. И не с тобой.
Он кивает и закуривает сигарету.
– Не торопись, – говорит он. – Я для себя уже решил. И не изменю своего решения.
Вдруг издалека до нас доносятся автоматные очереди. Они слышны со стороны гетто. Мы смотрим в их направлении. Слышны вопли, поднимающиеся снизу, их усиливает эхо между стенами домов, между пыхтящими паровозами. Через несколько минут раздается еще одна очередь. Потом еще одна.
– Ты была права, – говорит Любек. Их расстреливают.
Мы прислушиваемся к автоматным очередям, возобновляющимся каждые три минуты.
«Боже мой, Хенек, – думаю я, – мне плевать, даже если ты Dummkopf или yutz! Я не хочу, чтобы тебя убили. Данута, зачем ты позволила ему так долго тянуть время? Почему не заставила его уйти из гетто? Почему сама не пришла?»
Стрельба все продолжается, очередь за очередью, но наш перерыв закончен, и мы возвращаемся в цех. Шум работающих станков заглушает крики умирающих.
Я прячу от Любека слезы.
22. Сентябрь 1943
В течение двух дней после расстрела небо над Перемышлем заволакивает дымная пелена. Немцы жгут трупы. Горы трупов. В воздухе стоит чудовищный запах. На вокзале абсолютно все поверхности покрыты слоем жирной сажи. Но у ворот гетто по-прежнему стоит охранник: возможно, кто-нибудь выжил? На всякий случай я заглядываю под камень на нашем месте возле забора, но там ничего нет.
Макс мрачен. Молчалив. У него красные глаза.
Он единственный из Диамантов, оставшийся в живых.
Любек приходит ко мне уже второй вечер подряд. Я иду на разные уловки, чтобы не впускать его в дом. Говорю, что мне нужно пойти на рынок. Однако он просто разворачивается и следует за мной, из-за чего я не могу купить то, что мне нужно, чтобы он не заметил количества покупаемых мною продуктов. На третий день прошу учетчика подойти ко мне первой, чтобы посчитать количество выработанных за смену гаек, после чего быстро выскальзываю за дверь, чтобы опередить Любека и Януку. На улице моросит холодный дождь, я повязываю голову платком и бегу по мокрым улицам до тех пор, пока не оказываюсь перед знакомой дверью. После недолгих колебаний я выдыхаю и вхожу в фотоателье.
Эмилька стоит за конторкой, обслуживая клиента в мокрой шляпе. При виде меня ее глаза расширяются, но она продолжает заниматься заказчиком. Я жду и нервничаю, чувствуя себя неухоженной и бедно одетой по сравнению с улыбающимися людьми, чьи фотографии разложены среди жестяных контейнеров с пленкой. Заказчик поднимает воротник плаща и выходит в дождь, дверь за ним захлопывается, и Эмилька облокачивается на конторку.
– Стефания Подгорская! Я думала, что ты убежала в Россию или что-нибудь в этом роде.
Я качаю головой.
– Просто переехала на новую квартиру. Подвернулась… такая возможность.
– Ты не попрощалась.
Я собиралась придумать какую-нибудь отговорку, извиниться и сказать, что все время занята на работе, но вместо этого говорю ей правду.
– Мне ужасно стыдно. Я не должна была так поступать. Просто… мне казалось, что ты на меня рассердилась из-за нашего… разговора.
– Какого разговора? – спрашивает она беспечно. – Я ничего не помню.
Я улыбаюсь.
– Как Хеля? – спрашивает Эмилька. – У тебя хорошая квартира? Где она?
– С Хелей все в порядке, – я пропускаю вопрос о квартире мимо ушей, – но у меня есть небольшая проблема.
– Да?
– У меня есть парень…
– Да что ты! – Она явно заинтересована. Я знала, что так и будет.
– У меня есть парень… с которым я не хочу встречаться. И он очень… м-м-м…
– Настойчивый?
– Не дает мне проходу.
– Намеки не помогают?
Я качаю головой.
– А что, если просто сказать ему «нет»?
– Не действует.
– Как я могу тебе помочь?
– Я хотела спросить, не могла бы ты дать мне какую-нибудь ненужную фотографию эсэсовца?
Ее лицо озаряет озорная улыбка. Несмотря на все ее недостатки, я до сих пор скучаю по Эмильке.
– У меня есть как раз то, что нам нужно! – Она скрывается за шторой, отделяющей заднюю часть ателье. – Я только закончила их проявлять сегодня утром, – доносится ее голос из глубины мастерской. – Это не мужчина, а просто мечта. И тебе здорово повезло, потому что пана Марковского сегодня нет на месте…
Ее голос становится громче, и она выходит из-за шторы.
– И у меня осталась пачка фотографий с пятном. Плохая фотобумага. В наши дни сложно достать хорошую бумагу. Все думают, что пули важнее. Мне кажется, эта подойдет! Что скажешь? – Эмилька кладет фотографию на конторку и подталкивает ее ко мне.
Мужчина на фотографии и в самом деле красавец. У него светлые волосы, светлые глаза и профиль, которым мог бы гордиться любой викинг. Даже зубы у него идеально ровные. Он сфотографирован без фуражки, зато на воротнике у него две молнии.
Я беру в руки фотографию.
– Да, замечательно, – говорю Эмильке. – Это должно подействовать.
Наклонив голову, разглядываю фото. Пожалуй, я предпочла бы темные волосы.
Любек меня возненавидит. Всей душой.
Я все еще разглядываю фотографию, когда дверь у меня за спиной открывается. Я не вижу Эмилькиного лица. До тех пор пока не становится слишком поздно.
– Guten Abend, Fräulein[30], — произносит голос позади меня.
И, когда я оборачиваюсь, передо мной стоит красавец эсэсовец. Тот, что на фото.
Он видит меня с его фотографией в руке и раскрывает рот от удивления.
Парень, конечно, красив, но при ближайшем рассмотрении кажется глуповатым.
Вместе с ним в ателье зашли еще два офицера. Увидев у меня фотографию, они хихикают, тыча в нее пальцами, и локтями толкают своего приятеля под ребра. Он хмурится и, повернувшись к Эмильке, говорит что-то по-немецки, затем переходит на ломаный польский:
– Вы… продаете… Fotografieren[31]?
– Ну что вы, нет, конечно! – отвечает Эмилька. – Мы просто смотрим, – лучезарно улыбается она. – Красивый. – Она щиплет мою руку.
– Красивый, – повторяю я за ней.
– Gut aussehend[32], — переводит один из его товарищей, снова толкнув его локтем в бок, и лицо офицера светлеет.
– Вы… нравится? – спрашивает он, и я киваю, не зная, как себя вести.
Некоторые вещи не нуждаются в переводе, думаю я; хоть они и говорят по-немецки, легко понять, что друзья поддразнивают эсэсовца. Они смеются, поглядывая на меня, и пихают друг друга. Эмилька снова щиплет мою руку.
– Беги! – командует она беззвучно,
