Самарин встал и замер — от леса доносился явно приближающийся металлический рокот. И он увидел два танка. Один за другим они двигались вдоль леса. Из башен выглядывали танкисты. В следующее мгновение он разглядел на башнях танков белые звезды. Наши звезды!
Самарин, подняв вверх автомат, побежал наперерез танкам, крича во весь голос:
— Стойте! Стойте! Стойте!
Танкист увидел Самарина, когда он был всего в нескольких шагах. Танки остановились, глухо рокоча моторами.
— Что тебе, папаша? — спросил танкист, вылезший по пояс из башни.
Самарин не мог ответить. В горле у него забулькало. Он стоял и беззвучно смеялся.
— Рехнулся! — прокричал танкист другому и, перегнувшись к Самарину через край башни, спросил криком: — Папаша, немцы тут есть?
Самарин все смеялся и ничего не мог сказать. Вдруг он понял, что танки сейчас уйдут. И тогда он бросился на танк и стал вскарабкиваться на его скошенный передок. В смотровую щель он смутно увидел чьи-то глаза и закричал туда — в черноту щели:
— Я к своим пробиваюсь! Возьмите меня! Товарищи! Товарищи!
Никогда он не забудет этих минут. И как он потом рассказывал танкистам, кто он такой, а они не верили. И как он, вынув из ботинка партбилет, отдал его танкистам, и они смотрели на фотографию в билете, потом на него — и снова не верили.
Но потом все же поверили и взяли его в танк. Тут он стал рассказывать о подозрительных окруженцах — надо взять того, который еще жив, но танкист только обматерил его.
Позже Самарин узнает, что танки находились в разведке и заниматься еще и его окруженцами не могли.
Самарин, как приказал танкист, лег на горячее, пахнущее горелым маслом днище, засунул голову под сиденье водителя.
Что затем происходило с танками — Самарин не знал. Оглохший от грохота, одуревший от гари и дикой непрерывной тряски, он ощущал такое счастье, что ему хотелось плакать.
Спустя какое-то время тряска вдруг прекратилась и наступила тишина. Кто-то дергал его за ногу:
— Жив? Вылезай!
Когда он спрыгнул с танка на землю, ноги не удержали его, и он упал, больно ударившись головой о гусеницу. Сам не смог встать. Его подняли и повели куда-то.
Потом он узнает, что из разведки вернулся только один танк, его танк. Опять везение. И он будет нещадно ругать себя за то, что не узнал имен своих спасителей. Когда спохватился, этого уже нельзя было выяснить...
В штабе, где он оказался, его сразу же передали в особый отдел, так что пожилой окруженец о порядках в нашей армии был информирован неплохо.
С этого и начался допрос — Самарин рассказал об окруженцах. Особист все записал.
— Я просил танкистов взять хотя бы живого, но...
— Это ни к чему, — не дослушал особист. — С такими ранениями и молодой наверняка уже покойник, да и не до них сейчас. Расскажите-ка лучше о себе.
Самарин стал рассказывать. Особист слушал его вроде невнимательно, но, когда он стал задавать вопросы, Виталий понял, что свой хлеб особист ест не зря — Самарину стоило немалых усилий, чтобы не запутаться в ответах.
Допрос, однако, вскоре прервался — в штабе была объявлена боевая тревога.
Как известно, контрудары 20-й армии большого успеха не принесли. Поначалу вражеские войска, не ожидавшие таких сильных контрударов, начали отходить от Орши, но затем немецкое командование, располагавшее значительно превосходящими силами, организовало активную оборону и начало маневр в обход 20-й армии, стремясь взять ее в кольцо. Генерал Курочкин, понимая, какая опасность нависает над его армией, провел искусный маневр по выведению ее из обхвата. Вот в это время штаб, где находился Самарин, и был поднят по тревоге. Он участвовал в бою против батальона фашистов, продвигавшихся вдоль небольшой речки. Бой длился всю вторую половину дня. Самарин действовал вместе с особистами штаба, оставаясь как был, в учителевой брезентовой куртке, заросший, при бороде, с автоматом пожилого «окруженца». Когда он был нужен кому-либо, ему кричали: «Эй, партизан!..» Дрался он смело, и это было замечено.
И снова везение — ни царапинки. После этого боя особисты смотрели на него совсем по-другому и, когда предоставилась возможность, отправили его в Москву в санитарном поезде.
Более суток он проспал, сидя на полу в вагоне, до потолка набитом ранеными, при них и кормился. В Москве, на Белорусском, вокзале, он постригся, побрился и, не откладывая, отправился в город. Чувствовал себя неважно, все тело сковывала слабость, еле передвигал ноги. Даже Москву не разглядывал, и у него было такое ощущение, будто он уехал отсюда вчера...
ГЛАВА ШЕСТАЯ
29 июля 1941 года Виталий Самарин явился на площадь Дзержинского — по месту своей службы.
И тут началось... Полдня он провел в бюро пропусков на Кузнецком мосту — не мог получить пропуск в отдел кадров. Сколько раз он подходил к окошечку-бойнице — и слышал одно и то же: «Ждите».
Наконец его пригласили в комнату, и там с ним разговаривал командир, у которого в петлицах было по одной шпале. Назвался он дежурным.
Кроме попорченного партбилета, у Самарина никаких документов не было. Отдавая билет, пояснил, при каких обстоятельствах он его замочил.
Дежурный молча очень долго изучал его книжечку, потом положил ее в стол и сказал тихо и властно:
— Коротко — как оказался в немецком тылу? Что там делал?
Виталий начал рассказывать.
Но разве мог он коротко рассказать о всем, что с ним было? Всплывали какие-то подробности, казавшиеся крайне важными. Вспомнил вдруг, как 22 июня начальник райотдела НКВД сунул себе в карман его командировочное предписание, а он подумал: когда начальник его оттуда вынет? Не забыл бы! Вспомнился живущий в сожженной немцами деревне учитель, который дал ему вот эту, что на нем, куртку...
— Погодите! — раздраженно остановил его дежурный и подвинул к себе лист бумаги. — Отвечайте
