богатым. В бумажке, вложенной в хлеб, перечислялись номера воинских частей, находившихся в Опочке на довольствии, сообщались данные о составе и вооружении гарнизона, назывался срок отправки из города в сторону фронта автоколонны с боеприпасами.
Нищий, принимая из рук Раи краюху хлеба, быстро проговорил:
— Спасибо. Через неделю встретимся здесь же. Если не приду, передашь тому, кто остановит тебя словами:
«Потише, девушка». Ответишь: «А я не тороплюсь». Повторно скажут: «Потише, фрейлейн».
К мосту подошли с корзинами две деревенские женщины.
Нищий опять загнусавил:
— Бабоньки, пожалейте несчастного. Нутро у меня отбитое.
Всю неделю Гаврилова жила в страшном напряжении: с жадностью набрасывалась на каждую бумажку, поступавшую из воинских частей, дважды вела рискованный разговор с обер-лейтенантом из строительной организации Тодта, приехавшим из Острова, напросилась на поездку в Красногородск. Гарнизон поселка на реке Синей получал провиант через Опочецкую хозкомендатуру. Поехала несмотря на вьюгу.
Вернулась Гаврилова в город поздно, метель к тому времени усилилась. Яростно крутила снежные космы по безлюдным улицам, зло стучалась в затемненные дома. С трудом добралась Рая до своей Почтовой. Возбужденная, радостная вошла в дом:
— Ну как вы тут, не замерзли еще?
— Слава богу, наконец-то, — вздохнула Пелагея Тихоновна. — Сама небось закоченела, а нас спрашиваешь. Иди погрейся у плиты да поешь — там твое любимое блюдо.
Уплетая за обе щеки жареную толченую картошку, вывалянную в муке, Рая похвасталась:
— А я сала немножко привезла.
В комнате было тепло, и только морозные узоры на окнах напоминали о непогоде. Пелагея Тихоновна, как обычно, склонилась над старенькой машинкой: что-то перешивала для продажи на рынке. Оля, примостившись на скамейке рядом, читала вслух один из ранних рассказов Горького. Юра что-то мастерил по хозяйству. Рая любила такие вечера — с громким чтением пушкинских сказок и горьковских произведений. Иногда мать откладывала шитье и рассказывала про колчаковщину в Сибири, про своих двух братьев-партизан, погибших в те далекие годы. Нередко перед сном в комнате тихо звучала песня. Чаще всего пели «Катюшу».
Раздался негромкий стук, и через минуту на кухне появилась Аня, раскрасневшаяся от мороза. С осени она работала в казино судомойкой и официанткой и часто задерживалась допоздна.
— Устала? — подошла к ней Рая.
— И не говори, сестренка. Смертельно. Перед закрытием неожиданно заявился Скультэтус. Злыдень старый, два раза выгонял из зала: то ему не так, это не этак. — Аня сладко потянулась. — Зато до чего приятно после всей этой грязи очутиться на свежем воздухе, пробежать по морозцу!
— И все же, — Рая отвела Аню к окну, — тебе удалось узнать, о чем шел разговор?
Аня отколола хрустящую корочку льда от стекла и рассмеялась.
— Попробуй не узнать. Ты ведь меня поедом заела бы. — И уже серьезно прошептала: — Говорили офицеры о новом командующем всеми войсками под Ленинградом. Видно, туго им там приходится. Фамилия его фон Кюхлер. Туда какие-то тяжелые пушки перебрасывают. А к нам зенитчики приедут. Свои хлопушки на валу у Великой поставят.
— Аннушка, до чего же ты у меня славная! Спасибо, дорогая. Дай я тебя поцелую.
— Хватит вам там миловаться, — Пелагея Тихоновна поднялась из-за стола. — Пора спать.
Погасла коптилка в домике на Почтовой. Заснули дети. Забылась тяжелым сном долго ворочавшаяся на постели Пелагея Тихоновна. И лишь не могут угомониться сестры.
— Ты спишь, Аня?
— Нет.
— О чем думаешь?
— Об Алексее. Погиб он. Чую сердцем — погиб.
— Хороший он у тебя. Прямой. Честный.
— Благодарна я ему. Останусь живой — всю жизнь буду помнить…
— Значит, любит по-настоящему.
…Девичья фамилия Пелагеи Тихоновны — Яковлева. Жили Яковлевы в годы гражданской войны в Сибири. Когда оттуда уходили солдаты чехословацкого корпуса, один из них — Антон Урбан — силой увез с собой шестнадцатилетнюю Настеньку Яковлеву. Вернувшись на родину, женился на ней. Аня и Оля — его дети. Прошло двадцать лет. Подросли дочери: старшей исполнилось восемнадцать, младшей — восемь. Захотелось Анастасии Тихоновне Урбановой показать им Россию, повидаться с сестрой, братьями. Долго хлопотала и добилась визы. Приехала в Москву, оттуда в Опочку к сестре. А незадолго до войны девочки осиротели.
Рая тогда же сказала матери:
— Аня и Олюшка теперь для меня больше чем родные. Учиться брошу, работать пойду, только чтобы все мы вместе были.
— Как же иначе, доченька. А учиться — учись. Проживем.
В городе мало кто удивился, когда Гаврилова удочерила их, сменив и фамилию и отчество. Вот и стали и Аня, и Оля, и Юра Пелагею Тихоновну мамой звать. Она и была для всех четверых настоящей матерью — мужественная, добрая русская женщина.
У горя много дорог, у счастья — меньше. Но пришло и оно в дом Гавриловых. Полюбил Аню младший лейтенант Алексей Чугурмин. Сирота. Воспитанник полка. Коммунист. Нашлись советчики: «Не женись, на службе отразится». Препятствия стали чинить. К генералу — командиру соединения поехал Алексей. Победила любовь. Светлым майским днем 1939 года назвал Чугурмин Аню своей женой…
Уснули в ту метельную ночь Рая и Аня, когда лениво прокукарекали третьи петухи. А новый день принес радость. В комендатуре стало известно о «фейерверке» на Ленинградском шоссе, устроенном «хлопцами батьки Литвиненко» из снарядов, направленных из Опочки в действующую армию. Рая ликовала. В полдень она постучала в кабинет Райхерта. Молча положила на стол смятую копировальную бумагу. Гестаповец впился в нее глазами. На копировке явно проступали номера воинских частей.
— Ты почему подобрал этот бумаг?
Рая смущенно улыбнулась:
— Господин оберштурмфюрер, эту бумагу бросил в мусорный ящик фельдфебель Курт. А ведь вы приказали копирки уничтожать.
На лице Райхерта появилось подобие улыбки:
— О, это гут! Ты действительно есть умный девица. Я к тебе буду питайт полное доверие.
Старший делопроизводитель комендатуры фельдфебель Курт придирался по любому поводу к служащим-русским, нагло приставал к молодым женщинам. По настоянию Райхерта он был наказан, и Гофман перевел его в охрану.
Наступило воскресенье. Как на праздник шла Гаврилова к мосту. Трижды приходила, а «нищий» не появлялся. Минул день, второй. В среду, когда торопилась домой обедать, услышала за собой шаги. Чуть-чуть обернулась — ее догонял немецкий офицер. С горечью подумала: «Еще один ухажер», но вдруг услышала:
— Потише, девушка.
Посмотрела назад. Лейтенант в полевой форме вермахта. В черных как уголь глазах смешинка. Небрежно ответила:
— А я не тороплюсь.
— Потише, фрейлейн.
Рая быстро разломала в сумке хлеб, достала бумажку — не подавать же краюху. Взял — и ни слова, даже спасибо не сказал. В душе шевельнулась обида, но Рая улыбнулась и насмешливо проговорила:
— Между прочим, господин лейтенант, немецкие офицеры не разминают сигареты пальцами, как это делаете вы сейчас.
