По легковушке бежевой попал – по стеклу лобовому, по капоту, взорвалась, загорелась.
Косил всех подряд прохожих, поливая улицу из пулемета, как из лейки грядки, а люди лезли и лезли, из соседних улиц бежали на выстрелы, с подъехавшего автобуса выходили.
Неожиданно появились дети – две девчонки и паренек, – первоклассники, в школьной форме и с ранцами за плечами, и, разгоряченный и взволнованный противостоянием со всем миром, вдруг увидел он, что, совершенно не желая того, застрелил одну из девочек и паренька тоже, увидел и понял это, только когда они упали на асфальт, а вторая девочка закричала и принялась звать на помощь; и новые люди сбегались на ее крик.
…я такой же, как Богданов! я – убийца!.. обратной дороги нет… я
должен уничтожить всех свидетелей…
Шарагин строчил из пулемета, пока не уложил всех, и добивал тех прохожих, что, подраненные, в состоянии были приподниматься, и тех, что ползли по асфальту. Он перевел дыхание и тут заметил, что лента с патронами давно кончилась, и чем завалил он последнюю дюжину – не ясно. А люди начали вставать. Страх охватил его жуткий.
– …суки! – кричал он. – Суки! Так вам всем и надо! Сволочи! Не смотрите на меня! Я сказал: не смотреть на меня! Не сма-треть!..
Страх поравнялся с ним, погнал его по пустынному переулку, в темный подъезд, где пахло мочой, по лестнице, на которой устроились алкаши, а дальше по узенькому предсмертному коридору, ближе к смерти, которая, он знал это определенно, выжидает его в конце коридора, за единственной дверью.
…скорей! к этой двери! пусть все закончится! я согласен, я не
против, я готов, я не боюсь, лишь бы страх не победил меня!
страх, страх за спиной, и во мне, и везде…
Он ударился плечом в дверь, обернулся, опасаясь, что страх, от которого он все же сумел оторваться, который еще поднимался следом по лестнице, вот-вот настигнет, уже слышал он шаги, и уничтожит его, как волчья стая загрызает выдохшуюся от погони жертву. Шарагин решился на смерть, он возжелал ее, он рвался в дверь, за которой была смерть, надеясь, что она укроет его от боли и все рассудит.
Кто-то хотел помочь ему, он слышал, как звенят ключи.
…смерть сама идет ко мне!..
Дверь открывалась, но боль схватила за затылок и повалила на спину. И в начале Лена даже не могла понять, что произошло, и почему Олег лежит на полу. Она помогла ему перебраться на кровать.
…милая, любимая…
Она сидела рядом и мокрым полотенцем вытирала ему пот со лба.
…я обвинял тебя за то, что ты не могла понять мою боль, мою
душу, за то, что ты все-таки уехала и оставила меня, и дочь
увезла…
…я больше не виню тебя… я не вправе никого судить и обвинять…
я всех прощаю… еще один круг – круг прощения… может
быть, он будет последним?..
– Где Настюша?
– Отвела к соседке.
– Надо обязательно ее крестить.
– Хорошо. Поправишься только, и все сделаем.
– Я хотел поцеловать ее…
…на прощанье…
– Ты бредил. Тебе очень плохо? Весь горишь! Надо вызвать врача!
– Не надо, Леночка. Никакого врача не надо. Мне завтра…
– Нет. Об этом не может быть и речи, какая служба?! Господи, я позвоню, скажу, что ты болен. Кто-нибудь тебя заменит.
– Ни в коем случае! Как же ты не понимаешь, что они только и ждут того, чтобы я слег, чтобы нанести последний удар?!
– О чем ты? Кто ждет? У тебя снова начались эти жуткие головные боли! Зачем ты скрываешь? Еще там, в гостях у Чистяковых, у тебя начался приступ. Я же вижу, как ты мучаешься. Милый! Олежка! Пожалуйста, разреши мне вызвать врача! Тебе надо в госпиталь!
– Нет. Я тебе запрещаю это делать!
Он закрыл глаза.
…В этот раз он со взводом выходил из ущелья, и ботинки утопали в горчичной пыли. Потом раздались выстрелы, взрыв. Он запрокинул назад голову, теряясь в голубизне небесной, и падал, падал, долго, долго падал назад, и небо придавило его; взрывы прогремели, пальба беспорядочная открылась, словно дождь забарабанил по крыше; он снова был в ущелье, елозил на брюхе и башкой в панаме бодал камень, спасаясь от духовского огня, пули сверлили камень дзинь-дзинь-дзинь, крошки летели, он присмотрелся, где там духи?
…ага, вон на пупке копошатся…
Пустил очередь, а кто-то из подствольника засадил, и рвануло там на гребне,
…расцвела горка, как Москва при праздничном салюте…
и подумалось в последний момент, когда он снова увидел небо, что хорошо бы «крокодилы» появились.
…потому что без «крокодилов» очень плохо…
…небо какое-то низкое, давит, а как же лететь, если небо такое
низкое?..
И после старший лейтенант Шарагин лежал на спине. И обступили его полукругом или почти замкнутым кругом солдаты. И кому-то могло показаться: рвется он что-то сказать. И Зебрев наклонился. Сил набирался Шарагин, духа набирался. Только воздуха не хватало. Тяжело вбирал в грудь воздух, маленькими глотками, прямо-таки сапогом или коленом кто на грудь наступил, придавил, как, бывало, дедушки-ветераны новичков к полу прижимали, а затем, как бы отчаявшись справиться, выдохнул все накопившееся внутри. Точно дух испустил. И все.
И страх перед смертью тут же отпустил. И боль отпустила.
…навсегда?..
И заглянул тогда Шарагин в свои же пустые, как вычерпанный колодец, глаза, мертвые глаза. И сквозь лица бойцов потянулся он к небу, что раскрыло над миром бездонно-голубую пасть, как если бы задумало проглотить его. Все желания и все надежды отныне устремились в беспредельность небосвода.
Он собрался, он, наконец, готов был расстаться с земными мытарствами, он осознал, что, быть может, зря цеплялся за жизнь, он уже почти совсем ничего не боялся, он сам вызвался уйти, утонуть в обволакивающих земной шар небесных просторах.
…а дальше тишина…
Дальше было море.
…соленое Черное море, ветер, белые барашки… соленое
Черное море, как красная соленая кровь, которую слизывал
я с руки; мельчайшие камушки вымывает из рук набегающая
волна, камушки – частицы больших камней… быть может, они
когда-то составляли огромные скалы, которые за столетия
развалились, размельчились, перемешались частички скалы с
другими камушками… как крохи воспоминаний, ускользают
камушки с морской водой, уплывают воспоминания с соленой
водой и на губах от брызг морских остается соль, схожая со
вкусом крови, алой солоноватой крови…
Кровь слизывали мухи, изумрудные, жирные, назойливые мухи бесновались над мертвым телом старшего лейтенанта Шарагина, нахально шлепались на лицо, ползали по глазам, губам, наслаждаясь еще исходящей от него теплотой; гадко было все это видеть, но отогнать их он был не в состоянии, лишь смотрел подавлено и печально на собственную участь, на себя же, лежащего, смотрел как бы с боку; жужжанье мух усиливалось, и если раньше он как-то различал отдаленные выстрелы и крики людей, то вскоре притихли и исчезли совсем эти звуки, и ничего уже кроме жужжанья мух и темноты не ощущал он больше.
…привозят нас сюда по воздуху…
Высветилось с необыкновенной ясностью неотвратимое: нескончаемые предсмертные галлюцинации скоро закончатся, и тогда боль уйдет насовсем, и страдания близких людей прекратятся, и сотрется все, что нарисовал он в последние минуты перед смертью в воображении.
…и увозят по воздуху…
Песчинки сна, как капли воды, посыпались с ресниц, а отдельные, наиболее упрямые в стремлении доказать что-то, липли к лицу и векам.
…привозят на белых транспортниках, на скотовозах…
Когда сон отступил ненадолго, в свете маленькой настенной лампочки, приглушенной платочком, появилось печальное лицо Лены.
…увозят на «черных тюльпанах»…
Перед тем, как проснулся, весь разбитый после ночного приступа и кошмаров, и стал собираться на службу, видел Шарагин кабульский аэродром, и солдат и офицеров, ожидающих борт на Ташкент, и «Черный тюльпан», и готовые к погрузке деревянные ящики, солдаты грузили их в транспортный самолет; в ящиках заколочены были цинковые гробы, и на одном ящике криво, от руки выведено:
