«Слетелись, как мухи на дерьмо. Прилипли, как банный лист к ж… Тоже не хорошо. Пчелы на мед? Уже лучше. Журналистов – как собак нерезаных. Естественно, исторические события. Конец войны. Весь мир только об Афганистане и говорит…» Вон их сколько наехало! «Западников» тьма-тьмущая, и все им показывай-рассказывай, нынче ведь «перестройка», «гласность».
Сорокин глянул на часы, поторопил водителя:
– Поднажми, Толя, нас ждут к двенадцати. – Как вы сказали, Эдвард? – повернулся генерал к иностранному журналисту в кожаной куртке и меховой шапке. – Вывод из Афганистана – яркий пример нового политического мышления? – Лейтенант-переводчик повторил вопрос на английском.
– Совершенно верно, – кивнул корреспондент, и уставился в окно машины. – Что это за самолет?
– Ил-76-ой, – пояснил Сорокин.
– А вертолеты?
– Ми-24-ые.
Англичанин занес названия в блокнот.
– Сколько же миллионов долларов вы угрохали на помощь мятежникам, поставили им мины, «стингеры», – деликатно корил гостя генерал. – А на минах простые крестьяне подрываются. «Стингерами» гражданские самолеты сбивают.
– Это не мы поставляли, а правительство США, – уточнил Эдвард, напоминая, что он британский подданный.
«Какая разница, – подумал генерал. – Все вы за одно. Все против нас.»
– Значит так. Переведите господину Эдварду, что на аэродроме, – генерал намеренно избегал называть части своими именами, все же осторожничал с иностранцами, – он сможет взять интервью у полковника Митрофанова. Боевой командир, в Афганистане – второй раз. Мы с ним в былые времена, – важно заметил Сорокин, – вместе на операции летали. Однажды чуть не сбили, – зачем-то добавил он.
Это уже фантазировал генерал. Летали без приключений. Просто один из офицеров экипажа обратил внимание Сорокина на пулевое отверстие. Кто его знает, откуда оно взялось. Бывало, что духи стреляли из кишлака, бывало и свои же солдаты-обалдуи, загрустив и заскучав, от нечего делать по вертушкам одиночный выстрел производили с поста.
– Двадцать минут хватит на интервью? Так, – Сорокин прикидывал по времени. – Потом пообедаем, и поедем на раздачу гуманитарной помощи.
Эдвард выслушал перевод, утвердительно кивнул.
«Прекрасно понимает и по-русски, – решил Сорокин. – Все они хотя бы наполовину шпионы. Только прикидываются, что ничего не знают. Так я и поверил, что он в военной технике не разбирается, самолетов транспортных, вертолетов боевых никогда не видел! Строчит в блокноте без остановки, помечает что-то. Хотя, не знаю. Молод он, лет 25, поди, не больше.»
Генерал в кабинет командира полка заходить отказался.
– Вы сами, сами, – не хотел он смущать полковника Митрофанова во время интервью. – Распорядитесь только, чтобы мне чайку организовали, что-то в горле першит.
Раньше бы и в голову такое никому бы не пришло – запустить иностранного корреспондента в боевую советскую часть, да не где-нибудь сбоку припека, а на самом кабульском аэродроме, да чтоб он в штабе полка на секретные карты глазел, чтоб новейшую военную технику разглядывал в упор. Да в прежние времена особый отдел бы близко не подпустил такого лазутчика к части. «Все меняется…»
– Так, какие будут вопросы? – пригласил гостя садиться Митрофанов. Корреспонденту еще никто ничего не успел рассказать, а он что-то писал, и не замечал никого. – Что это он? Вы по-русски говорите?
– Нет, он не понимает, – сказал переводчик.
«Полковник Александр Митрофанов. Командир авиаполка. Камуфляжная форма на молнии, под ней – белая майка в синюю полоску. Гладко выбрит,» – пометил Эдвард.
Наконец, он оторвался от блокнота, оглядел кабинет: портрет Ленина на стене, стол, несколько стульев, телефон на столе. «Без роскоши живут советские полковники».
– Какие задачи выполняет ваша часть? – начал Эдвард. Дальше последовали стандартные вопросы: отношение к выводу? не жалеете, что уходите? что будет после того, как советские покинут Афганистан?
– Прямо, как сговорились, – пошутил, расправившись с вопросами, Митрофанов. Отвечал он коротко, но не казенными фразами, не из газет черпал мысли, самостоятельно формулировал, с юмором, оригинально и легко. – На прошлой неделе тоже приезжал иностранный корреспондент. Один в один вопросы задавал, – признался полковник переводчику.
Эдвард нисколько не смутился.
– Господин полковник, вы сами летаете?
– Летаю.
– Часто?
– Приходится.
– Тогда такой вопрос. В прессе, в западной прессе, – поправился Эдвард, – часто сообщали, что русские «стирали с лица земли» целые кишлаки. Это правда?
– Неправда. На войне, если в тебя стреляет из кишлака враг, и сбивает ракетой «ведомого», твоего товарища, в общем, а у меня на глазах такое было, раз… и нет больше экипажа, сбили, горит вертушка… и сесть, спасти не можешь… я хочу сказать, что на войне как на войне… Если по нам из кишлака духи начинают работать, мы не церемонимся с ними.
– Понимаю.
– Знаете Эдвард. Эдвард его зовут? Знаете, я вот как скажу: легче всего написать, что русские летчики разрушают афганские кишлаки. На самом деле мы первыми редко когда стреляем. Право первого выстрела, как на дуэли, обычно достается противнику.
– Вы многих друзей потеряли?
Митрофанов посерьезнел:
– Ты у него спроси, он сам-то в армии служил?
– Говорит, что нет.
– То-то я и вижу.
– Вы не ответили, господин полковник.
– Слишком многих, Эдвард.
– А что сейчас для вас самое главное, в эти последние недели?
– Чтоб больше ни один из моих летчиков не погиб.
– А вы не могли бы назвать общее число потерь части за весь период войны?
– Зачем вам это? – еще больше погрустнел полковник. Воцарилось молчание. – Летчики погибают по-разному. Кто-то в воздухе, а кто-то… Недавно провожали в последний путь боевых друзей. Погибли во время обстрела аэродрома реактивными снарядами. Погибли в своих комнатах…
«Вежливый, скромный, говорит негромко, но четко, умеет, в отличие от остальных русских, искренне улыбаться даже, когда не выпьет водки. Обижается на банальные вопросы. Интеллигентный. Человечный», – успел добавить к записям англичанин. Конечно же, в статье упоминать все эти детали Эдвард не планировал. Ему просто интересно было самому разобраться и понять русских. Ведь он рос под воздействием западной пропаганды, ему, как и миллионам сверстников внушали, что Советы готовятся сбросить атомную бомбу, показывали их ветхих маразматических лидеров, стращали коммунизмом.
– Мне жаль, – англичанин потупил взгляд. – У вас семья есть? – гость понял, что пора сменить тему.
– Есть, – Митрофанов воодушевился. – Жена, сын.
– Часто пишут?
– Часто. Недавно, кстати, «звуковое» письмо получил. Кассету магнитофонную. Знаете, так необычно, сидишь вечером в комнате в Кабуле, и слушаешь голоса родных. Будто они рядом совсем.
– Переживают за вас?
– Конечно! Война заканчивается. Месяц с копейками остался. Как тут не волноваться?!
– Что вы сделаете первым делом, когда вернетесь домой?
– Что сделаю? – Митрофанов посмотрел на переводчика, улыбнулся: – Как ему сказать? Попрошу жену борщ приготовить. Настоящий домашний борщ! А потом выключу телефон и лягу спать. И, надеюсь, дня два подряд не просыпаться.
– Устали?
– Все здесь устали. И солдаты и офицеры. Все хотят домой.
– Спасибо, – гость поблагодарил через переводчика полковника и закрыл блокнот. Митрофанов вздохнул с облегчением.
– Последний вопрос, – вдруг вспомнил Эдвард. – Скоро и ваша часть начнет вывод. Вы полетите последним?
Полковник Митрофанов, как любой летчик, был отчасти суеверным. В приметы искренне верил. И неудивительно. Сложилось так, что пережил Митрофанов на исходе войны серьезные «звоночки». Прямо один за другим следовали они. В сентябре, когда завалили неподалеку от тюрьмы Пули Чархи вертушку, по вертолету Митрофанова был пуск. Каким образом промазали – непонятно. А спустя месяц летели под видом афганцев из Гардеза, полковник шел крайним, и духи из «зеленки» завалили лучшего друга. Ничего не успели предпринять. Первый «звоночек» – не так страшно, у всякого бывает. А после второго начинаешь осторожничать. Начинаешь всерьез переживать. Одно утешение – войне конец, рисковать больше никому не придется.
