– Не знаю, как это по-английски звучит, но у нас не принято говорить «последним». Мы обычно говорим лететь «крайним». Так вот, я полечу крайним, когда буду уверен, что все мои благополучно покинули аэродром.
«Сентиментальный полковник. Скромный», – занес вместе с цитатой последние пометки в блокнот Эдвард и встал.
– Сейчас вас проводят в столовую. Попробуете, как у нас кормят. Я, к сожалению, вынужден заняться другими делами, так что, переведите, пожалуйста, обедать буду позже.
– Жаль, – сказал англичанин. И попрощался по-русски, правда с сильным акцентом: – Да-сви-да-ня.
Установленные на бронемашинах звуковещательные станции оглушали площадь музыкой, пытаясь создать у кабульских жителей праздничное настроение. Царандой сдерживал неуправляемую толпу, рвущуюся к советским наливникам с дизельным топливом и грузовикам с мукой. Цены на солярку, некоторые продукты в городе резко повысились перед уходом советских. Особо страдали малоимущие.
Афганцы всех возрастов в залатанных брюках, рваных куртках, толкались, ругались, женщины в голубых и желто-горчичных паранджах орудовали локтями. Давили детей, втаптывали стариков в грязь. Босые, ободранные, голодные, готовые драться, загрызть кого-нибудь, лишь бы наполнить лишнюю канистру, ведро, жестяную банку соляркой, выпросить второй кулечек с мукой.
– Стадо безмозглых овец! Будто конец света, – кивнул на афганцев советский офицер в бушлате, сидевший на башне БТРа. – Как в зоопарке!
– Ты б посмотрел, что творится в московских универмагах, когда на прилавки выбрасывают какие-нибудь французские бюстгальтеры.
– Сравнил!
– Что они говорят? – спросил у переводчика Эдвард.
– Они говорят, что очень полюбили Афганистан и его народ, а-а-а, что переживают за несчастных детей…
– Вы не могли бы спросить у них, что, по их мнению, будет здесь после того, как уйдут советские войска?
– Ни хера хорошего не будет.
Пальцы на морозе не слушались. Эдвард взял ручку в рот, а руки спрятал в карманы куртки. Ждал перевода.
– Мы свой интернациональный долг выполнили до конца, – наконец, сформулировал переводчик. Эдвард записал и вновь сунул руки в карманы.
– Пусть выкручиваются, как хотят, – добавил второй офицер.
– Что он сказал? – кивнул на офицера Эдвард.
– А-а-а. Говорит, что афганцы навсегда останутся нашими друзьями.
Сорокин жестами звал вернуться к машине.
– Поехали отсюда, – шепнул переводчику генерал. – Здесь страсти накаляются.
Когда напор желающих достиг критической отметки, афганский офицер запрыгнул в бронемашину, отключил музыку и, в надежде утихомирить рвущихся за дармовыми продуктами и топливом неграмотных, нищих людишек, предупредил на фарси:
– Если не будет порядка, мы прекратим раздавать помощь!
Порядка не прибавилось, толпа росла, и, чтобы избежать трагедии, акцию прекратили, что вызвало всплеск негодования. Солдаты вскочили на машины, грузовики тронулись с площади. Вдогонку им полетели камни, палки, жестяные банки. Эдвард и генерал Сорокин все это не застали, ехали по городу.
– Как видите, мы не бросаем друзей в беде, – сказал, когда они отъехали от площади, Сорокин, и к собственному удовлетворению заметил, что английский журналист занес что-то в блокнот. «Генерал говорит штампами, одна пропаганда. Полковник – мудр и лаконичен. Видимо, хороший командир. Думает о людях». – Несмотря на то, что советские войска покидают Афганистан, – вещал генерал, – мы и не думаем прекращать помощь нашим южным соседям. Как говорится, друга в беде не бросим. Поэтому раздача гуманитарной помощи, особенно сейчас, когда ударили такие морозы, и завалы на Саланге, и в Кабуле явно ощущается нехватка топлива и продовольствия, – первостепенная задача для нас. Кстати, сказать, переведи ему, – повернулся он к переводчику, будто до этого говорил без его помощи, – те самолеты, что заходили на посадку, когда мы ехали мимо аэродрома, он еще спрашивал, как они называются, так вот они ежедневно доставляют в Кабул муку. Тысячи и тысячи тонн.
* * *
Дворец Амина опустел. Штаб 40-ой армии переехал в расположение 103-й воздушно-десантной дивизии у аэродрома. Городок по описи передали афганцам. Сколько исписали бумаг, сколько актов составили о передаче имущества афганскому министерству обороны! Каждую мелочь учитывали, вписывали, комиссии многочисленные создавали. Из-за одного недостающего в казарме стула поднимался скандал!
Уход из бывшего дворца Амина был спешным, неожиданным для некоторых, несмотря на то, что об этом ежедневно твердили и давно планировали, и во многом напоминал бегство. В самые последние часы царила суета и нервозность, будто враг стоял на пороге города, будто счет шел на минуты. Офицеры кричали на солдат, те носились взад-вперед не понимая, куда грузить пишущие машинки, карты; телефонисты сворачивали кабели; летали и валялись под ногами бумаги.
Виктор Константинович попрощался с сотрудниками, вышел из виллы, где находилось его управление. Чемоданы уже лежали в багажнике.
На выходе повстречался Мухиб. Было Мухибу на вид лет сорок, ростом он был невысок, от того и на каблуках ходил, седой, с морщинами, носил один и тот же старый, но всегда вычищенный, выглаженный костюм. Афганец изготовлял из бумаги и тряпочек маленькие цветочки, поливал их одеколоном. Эти милые благоухающие штучки он прикреплял булавкой к лацкану пиджака.
Три дня назад Мухиб принимал у себя дома, кормил, поил Виктора Константиновича, как никогда, как в последний раз, и весь вечер и сам он, и его сподвижники только об одном и могли говорить, выспрашивали снова и снова – действительно ли советские уходят навсегда? вдруг все-таки Москва примет решение оставить какую-то часть войск? И каждый раз он отвечал им, что незачем устраивать панику, что все будет хорошо. А что еще им скажешь? Не скажешь же им, что все, хватит, теперь сами выкручивайтесь?
– Я слышал, – как бы хватаясь за последнюю соломинку, с детской надеждой в глазах выспрашивал Мухиб, – что у вас есть такие большие самолеты, могут сразу перевозить шестьдесят тонн груза.
– Есть.
– Если начнется блокада Кабула, вы ведь будете доставлять нам продовольствие? Просто так моджахеды власть на захватят, а вот блокаду устроят, перекроют Саланг, все дороги к Кабулу.
– Все у вас будет, – успокоил советник, – и оружие, и продовольствие. Не грусти…
Мухиб учился в свое время Союзе, по-русски говорил свободно, да и дома практика была, с русской женой. В тот прощальный вечер у Мухиба Виктор Константинович, если за кого и переживал, так именно за Людмилу. Как она здесь останется? Сколько их таких, русских жен?! Что с ними будет? Наденут на тебя, Людмила, чадру! Эх, Людмила, Людмила! Красивая русская баба! Черт дернул тебя за афганца замуж пойти! И еще детей ему нарожать! А мы тебя обнадежили. Поверила, что Афганистан отныне друг и брат наш навеки!
– Виктор Константинович, надеюсь еще увидимся? Вы ведь еще будете приезжать?
– Поживем – увидим, Мухиб, – надо было закругляться. Так можно прощаться до бесконечности. – Очень приятно было с тобой работать, Мухиб, – советник протянул на прощание руку. – Людмиле от меня низкий поклон.
Афганец принял руку, потряс, и полез обниматься, зарыдал. Затем открепил от лацкана искусственный цветок:
– Это вам на память.
– Спасибо, Мухиб. Будешь в Москве, позвони.
– Эх, – всхлипнул афганец.
– В Дар-уль-Аман, – советник сел в машину. Поехали. – Надо попрощаться. Там
Все начиналось, – он открыл форточку, бросил на дорогу надушенный цветок.
Вдоль всей длинной улицы от советского посольства до министерства обороны Афганистана вырубили деревья. Их убрали заранее, распилили на чурки, и стволы и сучья аккуратно сложили, увезли, на обогрев пошли сучья, на стройматериалы древесина. В лишенном лесов Афганистане дерево ценилось высоко, не по карману беднякам. Бедняки теперь ковырялись лопатами, руками, выкорчевывали остатки. И справа и слева от дороги образовались что-то наподобие воронок от бомб.
