«Милая Вега!
(Я всё время порывался вас так назвать, ну – хоть сейчас.)
Можно мне написать вам совсем откровенно – так, как мы не говорили с вами вслух, но – ведь думали? Ведь это не просто больной – тот, кому врач предлагает свою комнату и постель?
Я несколько раз к вам шёл сегодня! Один раз – дошёл. Я шёл к вам и волновался, как в шестнадцать лет, как, может быть, уже неприлично с моей биографией. Я волновался, стеснялся, радовался, боялся. Ведь это надо столько лет исколотиться, чтобы понять: Бог посылает!
Но, Вега! Если б я вас застал, могло бы начаться что-то неверное между нами, что-то насильно задуманное! Я ходил потом и понял: хорошо, что я вас не застал. Всё, что мучились вы до сих пор и что мучился до сих пор я, – это по крайней мере можно назвать, можно признать! Но то, что началось бы у нас с вами, – в этом нельзя было бы даже сознаться никому! Вы, я, и между нами это – какой-то серый, дохлый, но всё растущий змей.
Я – старше вас, не так по годам, как по жизни. Так поверьте мне: вы – правы, вы во всём, во всём, во всём правы! – в вашем прошлом, в вашем сегодняшнем, но только будущую себя угадать вам не дано. Можете не соглашаться, но я предсказываю: ещё прежде, чем вы доплывёте до равнодушной старости, вы благословите этот день, когда не разделили моей судьбы. (Я не о ссылке совсем говорю – о ней даже слух, что кончится.) Вы полжизни своей закололи, как ягнёнка, – пощадите вторую!
Сейчас, когда я всё равно уезжаю (а если кончится ссылка, то проверяться и дальше лечиться я буду не у вас, значит – мы прощаемся), я открою вам: и тогда, когда мы говорили о самом духовном, и я честно тоже так думал и верил, мне всё время, всё время хотелось – вскинуть вас на руки и в губы целовать!
Вот и разберись.
И сейчас я без разрешения – целую их».
То же было и на втором конверте: отемнённая полоска, совсем не клейкая. Всегда Олег почему-то думал, что это – не случайно, это – чтоб цензуре легче работать.
А за спиной его – хо-го! – пропала вся предусмотрительность и хитрость – уже подавали состав и бежали люди!
Он схватил мешок, схватил конверты, втиснулся в почту:
– Где клей? Девушка! Клей есть у вас? Клей!
– Потому что уносят! – громко объяснила девушка. Посмотрела на него, нерешительно выставила баночку: – Вот тут, при мне, клейте! Не отходя.
В чёрном густом клее маленькая ученическая кисточка по всей длине давно обросла засохшими и свежими комьями клея. Почти не за что было ухватить, и мазать надо было – всем телом ручки, как пилой водя по конвертной укосине. Потом пальцами снять лишнее. Заклеить. Ещё снять пальцем избыточный, выдавленный.
А люди – бежали.
Теперь: клей – девушке, мешок – в руки (он между ногами всё время, чтоб не упёрли), письма – в ящик, и самому бегом!
Как будто и доходяга, как будто и сил нет, а бегом – так бегом!
Наперерез тем, кто, сволакивая тяжёлые вещи с перрона на пути и потом взволакивая на вторую платформу, бежал из главных выпускных ворот, – Олег донёсся до своего вагона и стал примерно двадцатым. Ну, к ставшим ещё подбегали свои, ну пусть будет тридцатым. Второй полки не будет, но ему и не надо по длинным ногам. А багажной должно бы хватить.
Все везли какие-то однообразные корзины, и вёдра даже – не с первой ли зеленью? Не в ту ли Караганду, как рассказывал Чалый, исправлять ошибки снабжения?
Седой старичок-кондуктор кричал, чтобы стали вдоль вагона, чтоб не лезли, что всем место будет. Но это последнее у него не так уже уверенно было, а хвост позади Олега рос. И сразу же заметил Олег движение, которого опасался: движение прорваться поперёд очереди. Первым таким лез какой-то бесноватый кривляка, которого незнающий человек принял бы за психопата, и пусть себе идёт без очереди, но Олег за этим психопатом сразу узнал полуцвета с этой обычной для них манерой пугать. А вслед за крикуном подпирали и простые тихие: этому можно, почему не нам?
Конечно, и Олег мог бы так же полезть, и была б его верная полка, но насточертело это за прошлые годы, хотелось по чести, по порядку, как и кондуктору-старичку.
Старичок всё-таки не пускал бесноватого, а тот уже толкал его в грудь и так запросто матерился, как будто это были самые обычные слова речи. И в очереди сочувственно загудели:
– Да пусть идёт! Больной человек!
Тогда Олег сорвался с места, в несколько больших шагов дошёл до бесноватого и в самое ухо, не щадя перепонки, заорал ему:
– Э-э-эй! Я тоже – оттуда!
Бесноватый откинулся, ухо потёр:
– Откуда?
Олег знал, что слаб сейчас драться, что это всё на последних силах, но на всякий случай обе длинных руки у него были свободны, а у бесноватого одна с корзиной. И, нависнув над бесноватым, он теперь, наоборот, совсем негромко отмерил:
– Где девяносто девять плачут, один смеётся.
Очередь не поняла, чем излечен был бесноватый, но видели, как он остыл, моргнул и сказал длинному в шинели:
– Да я ничего не говорю, я не против, садись хоть ты.
Но Олег остался стоять рядом с бесноватым и с кондуктором. На худой-то конец, отсюда и он полезет. Однако подпиравшие стали расходиться по своим местам.
– Пожалуйста! – укорял бесноватый. – Подождём!
И подходили с корзинами, с вёдрами. Под мешочной накрывой иногда ясно была видна крупная продолговатая лилово-розовая редиска. Из трёх двое предъявляли билет до Караганды. Вот для кого Олег очередь установил! Садились и нормальные пассажиры. Женщина какая-то приличная, в синем жакете. Как сел Олег – так за ним уверенно вошёл и бесноватый.
Быстро идя по вагону, Олег заметил небоковую багажную полку, ещё почти свободную.
– Так, – объявил он. – Корзинку эту сейчас передвинем.
– Куда? чего? – всполошился какой-то хромой, но здоровый.
– Того! – отозвался Костоглотов уже сверху. – Людям ложиться негде.
Полку он освоил быстро: вещмешок пока сунул в головы, вытащив из него утюг; шинель снял, расстелил, и гимнастёрку сбросил – тут, наверху, всё можно было. И лёг остывать. Ноги его в сапогах сорок четвёртого размера нависали над проходом на полголени, но так высоко не мешали никому.
Внизу тоже разбирались, остывали, знакомились.
Тот хромой, общительный, сказал, что раньше ветфельдшером был.
– И чего ж бросил? – удивились.
– Да что ты! – чем за каждую овечку на скамью садиться, отчего подохла, я лучше буду инвалид, да овощи свезу! – громко разъяснял хромой.
– Да чего ж! – сказала та женщина в синем жакете. – Это при Берии за овощи, за фрукты ловили. А сейчас только за промтовары ловят.
Солнце было уже, наверно, последнее, да его и заслонял вокзал. Внизу купе ещё было светловато, а наверху тут – сумерки. Купированные и мягкие сейчас гуляли по платформе, а тут сидели на занятом, вещи устраивали. И Олег вытянулся во всю длину. Хорошо! С поджатыми ногами очень плохо двое суток ехать в арестантском вагоне. Девятнадцати человекам в таком купе очень плохо ехать. Двадцати трём ещё хуже.
Другие не дожили. А он дожил. И вот от рака не умер. Вот и ссылка уже колется, как яичная скорлупа.
Он вспомнил совет коменданта жениться. Все будут скоро советовать.
Хорошо лежать. Хорошо.
Только когда дрогнул и тронулся поезд – там, где сердце, или там, где душа, – где-то в главном месте груди – его схватило – и потянуло к оставляемому. И он перекрутился, навалился ничком на шинель, ткнулся лицом зажмуренным в угловатый мешок с буханками.
Поезд шёл – и сапоги Костоглотова, как мёртвые, побалтывались над проходом носками вниз.
1963–1967После двух лет на фронте и восьми лет тюрем и лагерей достались Александру Солженицыну вечная ссылка и смертельная болезнь.
Ещё в самом начале лагерного срока он послал прошение в Верховный Совет заменить лагерь пожизненной ссылкой в какой угодно глуши, не догадываясь, что уж она-то ему обеспечена – только не вместо лагеря, а после него.
По обвинению в антисоветской агитации (в переписке с другом) и попытке создать антисоветскую организацию (на пару с тем же другом) Особое совещание НКВД СССР 7 июля 1945 г. (в самый день «победной» амнистии, коснувшейся по преимуществу уголовников, а дезертиров поголовно) назначило недавнему командиру батареи звуковой разведки, капитану-артиллеристу, награждённому боевыми орденами, восемь лет заключения в исправительно-трудовых лагерях. Ссылка никак не упоминалась. Естественно, не упоминались и не могли упоминаться Особые лагеря, потому что были созданы взамен каторги, в частности для членов «антисоветских организаций и групп» (а два человека, мечтавшие об организации, для следствия заведомо составляли группу), только в 1948 г., через три года после ареста А. С. Но заканчивать срок ему пришлось именно в Особом лагере в Экибастузе, а всех, кто сидел в Особых лагерях, предписывалось вместо освобождения отправлять в ссылку под надзор местных служб Госбезопасности.
