у тебя у самого в этой верхней круглой черепушке вертится!» Ну, а скажи теперь, почему сегодня механику не позволили посмотреть, как горит первый? Третий просил, однако — ноу, ноу!
— Если каждому, как, например, тебе, позволять, то...
— Чего там мне или каждому. Третий знает здешний язык, но вот видишь, запретили, из-за нервов. Сжигать мертвых выбирают только мормона, который уже ни перед чем не крестится... А ты что, Каннь, об этом думаешь? Астральное тело — это что, воздух, эфир, у которого внутри душа?
— Ах, откуда мне знать! — устало отмахнулся Эрик. Казалось, эти люди не способны на глубокие переживания, даже смерть товарища полощут в своих балаганных помоях... Смерть — это, знаешь ли, дело серьезное... Еще год назад он не поверил бы, что вообще возможно подобное отношение к жизни. Неужто эти месяцы, что он мотается из одного порта в другой, и на нем оставили свои шрамы? Лина тяжело больна, а у него в каждом порту, где они стоят чуть дольше, возникают новые связи, такие, как с Ритой. И никому он не давал денег уже просто так, шиллинги отдавались за дело. Свинья, свинья, повторял он про себя. Слава богу, что не подцепил пока никакой гадости.
Анупыльд совсем другой человек. Под ним было твердое и прочное днище. Оно могло немного прогнуться, но сломаться — ни за что, сразу, по характеру, видно. Если бы все были такие, тогда у революции и нового порядка имелся бы свой смысл. Если они хотят в мире что-то исправить, то должны начать прежде всего с себя.
— Не знаю, — сказал Анупыльд, когда все уже выговорились, — когда жгут сырое дерево — оно тоже шипит. Или мясо на сковородке, бывает, стягивается, Может, и мертвое тело так же, но то, что мертвые ходят, — в это трудно поверить.
— Ну и не верь, — сказал Кээрд.
Первые дома Кардиффа. Здания, которые Вихалемм по дороге в крематорий назвал университетом, а Кээрд — биржей. Прав был, наверное, Вихалемм, из главного входа выходили молодые люди с папками, и он не преминул сказать об этом Кээрду.
Их повезли в район питейных заведений, и машины остановились перед «Red Lion’ом». Мужики переминались с ноги на ногу и не знали, что предпринять. «Red Lion» был среднего сорта рестораном. Ах, сойдет. Господа, конечно, повернут назад, в центр города, в какой-нибудь «капитанский» ресторан — уж консул-то эти места знает.
— Ну, боцман? — спросил Хагьяс. — Тебе сказали? Будем входить или нет?
— Не стану я тебя поить за свои деньги. Пойди спроси у Мынту.
Но и Мынту ничего не знал.
Но тут из первых трех машин вышли и собрались в кружок господа. Супруга капитана «Иды», оба капитана и командный состав. Мужики смотрели друг на друга. Ого, черт! И тогда находившиеся поблизости услышали, как Юрис сказал:
— Штурмана и кочегара смыло одной волной, я думаю, что и поминки им устроим общие. Ну, ребята!
Он пропустил даму и офицеров вперед, за ними последовали в недоумении мужики, последним шел капитан. Столы и закуска были уже заказаны, но все выглядело слишком официально и непривычно. Сидеть с людьми с полубака за одним столом было не в правилах Юриса — с этим уже свыклись. «Капелла» не какое-то корыто, да и долгая капитанская муштра не прошла бесследно.
Часть команды чувствовала себя польщенной и старалась показать, что она достойна оказанной чести. Пытались принять солидный степенный вид, пили сдержанно. Общественный Деятель решил, что если за господским столом помянут штурмана и чифа, то и он должен будет со своей стороны коротко сказать о Рутсе. Будто молния, сверкнул в его памяти тот момент, когда хоронили Михкеля Тедерсоо — начальника бригады Мяндвереского пожарного общества. Играл оркестр, развевались флаги, бригада пожарников несла гроб, на его крышке среди венков лежало множество сверкающих орденов и медалей покойного. В тот раз ему пришлось выступить с поминальной речью. Понятно, что сказать те же слова о Рутсе нельзя... Рудольф Вяйн! Что значит для нас это имя. Друг, товарищ, с которым делили вместе печали и радости, ушел от нас навсегда. Штормовые волны унесли его в свой бурлящий водоворот... Такой памятник, как «Русалка» в Таллине, они, правда, не смогут возвести Рутсу, но память о нем золотыми буквами вписана в их сердца.
И это было бы все. Коротко, ясно. Надо следить, чтобы не повторять слова «знаешь». Это можно, когда живешь с людьми, у которых отсутствуют всякие высокие интересы. Еще года два, и он уже вообще не сможет выступать в приличном обществе.
Он составил в уме свою речь, но так как с «офицерского» стола никто слова не брал, то, естественно, и ему не годилось вставать.
Большинство мужиков кожей чувствовали, что в воздухе нечисто, и не осмеливались выпускать пары. Поэтому впечатление от этих широко задуманных совместных поминок осталось еще более заурядным, чем от обычных рождественских субботних вечеров на «Капелле». Слушать складную рождественскую речь Марана, углаживающую и патетичную, о единодушии и дружеской совместной работе судовладельцев, капитанов, командного состава и экипажа, было приятно. Но сегодня капитан решил иначе. После развода ему все больше вспоминались его единоутробные братья — Тийм и Оскар. Тийм умер, а Оскар? Четыре года тому назад он встретил его в Гамбурге. Попросился матросом. Но на «Капелле» все было занято, да если и было бы свободное место, он бы все равно его не взял, из опасения, что Оскар много пьет и не станет подчиняться приказам. После он больше ничего не слышал об Оскаре. Однако в Юрисе крепло убеждение, что сам он перед ними обоими в долгу, и так как никого из них рядом не было, то ему хотелось проявить некое братское чувство к экипажу. Правда, он немного стеснялся этой мысли — брат, но понимал, что все эти минувшие рождественские вечера, как бы много ни говорилось на них о братстве, ничего общего с братством не имели.
Ладно, пусть разок выпьют вместе, выпить они все не прочь, и чиф оставил на это деньги, подумал капитан и привел всю компанию в «Red Lion». Но теперь всем было скучно. Вскоре ушли капитан «Иды» с супругой и первый механик. Утром они намереваются отчалить из Ньюпорта, а сегодня есть еще дела. Юрис помог им одеться.
— Ну, с женой ты разделался? — тихо спросил, прощаясь, коллега. — Из-за чего все?
— Да так. Климат переменился.
