письма Лины.
«...От весны я устаю. Но порой оживаю, и хочется тут же куда-то бежать. Я надеялась, что уже выберусь отсюда, может, смогла бы к лету подыскать работу полегче. Мама разузнала, что есть место продавщицы мороженого. Но доктор вчера сказал, что надо лечиться еще полных три месяца, и обещал позаботиться о бесплатном лечении.
Я подружилась с одной девушкой, Ханной. Она очень больная, но всегда веселая. Я говорила с ней о боге и, прости меня, немного о тебе. Порой и ты кажешься мне сном, а поговоришь о тебе — и снова становишься как бы ощутимей. Знаешь ли ты что-нибудь про оксфордское движение, хотелось, чтобы ты прочитал о нем. В санатории ни о чем другом не говорят, все больше о своих болезнях. Иногда по ночам тело мое становится удивительно легким. Пошевелю рукой, оно словно перышко. И в полусне кажется, будто я оглядываю свое тело откуда-то сверху и издали.
И смерть видится здесь каким-то таинственным существом. Первые месяцы она представлялась мне в образе нашего нарвского домовладельца. Тот иногда грозил нам палкой, а в другой раз угощал конфетами. В разговоре с Ханной смерть становится воротами. Ханна мечтает покинуть этот свет, она лишь свысока усмехается, когда доктор делает ей уколы. Иногда я ловлю себя на мысли, что готова последовать за ней».
«Ты бастуешь и все еще думаешь о переустройстве общества. Неужели ты действительно веришь, что люди сами по себе научатся в этом новом обществе любить друг друга? И что они будут счастливы лишь оттого, что их желудки полны?
Ханна сейчас испытывает страшные боли. Ее поместили отдельно. Если бы ты, Эрик, видел ее лицо. Не одна только улыбка была на нем. Это, должно быть, дух. Я просто верю, что есть какая-то невероятная сила, бог или любовь, все равно как это назвать, и в этом счастье. Только человек не умеет в себе это обнаружить, человек топчет это и бредет дальше.
Здесь удивительный воздух, легкий и какой-то сладкий. Я еще никогда не была в таком красивом месте. Вокруг санатория большие леса. Каждый день я немного гуляю. Да, я совсем ослабела от бесконечного лежания. Воздух как теплое молоко, попьешь немного, потом приходится передохнуть.
Ханна умерла. Но она осталась в моих мыслях, воспоминаниях. Я стала много думать о том, о чем писала тебе раньше. Это правильно. Человека надо перевоспитывать. Новые люди образуют новое общество.
В тот раз в Строоме у меня появилась странная мысль, но я не сказала тебе о ней. Когда ты лежал, положив голову мне на колени, устремив радостно ввысь, к маковкам сосен, голубые глаза, а я перебирала пальцами светлые пряди твоих волос, то голова твоя была такой нежной и теплой... как у ребенка. И удивительно, я не думала тогда о нашем ребенке, я представляла своим ребенком тебя. Теперь, когда я знаю, что никогда не стану твоей женой, это делает меня счастливой. Я чувствую: частица меня останется в тебе, будет жить вечно, потому что ты сильный. Ведь ты сильный, Эрик!
Да, Эрик, я, наверное, больше не увижу тебя. Однажды, когда я отдыхала под деревом, я отчетливо это поняла. Все вдруг стало другим — деревья, трава, небо, такими я раньше не знала их. Ты говоришь, чтобы я не смела столько думать о смерти. Но я увидела ее в глазах доктора, когда он, ободряя, похлопал меня по плечу. Я не боюсь. Я поговорила со своим богом и успокоилась».
«Скоро раздастся гонг на ужин. Я теперь в другой, так называемой комнате больных. У меня немного мокрота, поэтому. Тут гораздо красивей, и еда получше, и вообще тише. Твоего деревянного идола я всегда держу в изголовье. Не беспокойся только, Эрик, со мной ведь ничего особого не случится. Ах да, эта обсаженная березами дорога, о которой я тебе писала, ведет на старое мызское кладбище. Я уже несколько раз прошлась по этой дороге. Хорошо сознавать, что где-то на свете существуешь ты. Любимый.
Эрик, Эрик! Ты не должен так говорить и мучить меня! Ты не должен связывать свою жизнь со мной. Должен взять себе в жены здоровую и жизнерадостную девушку. Неужели ты думаешь, что мне не бывает тяжело. И все же лучше, что я не стала твоей. Мы бы никогда не смогли иметь детей. Я ведь не говорила тебе. Ты знаешь, что мой отец пил. Но если бы только это. Он умер от белой горячки, и к концу жизни к этому прибавились еще приступы эпилепсии. Два моих брата умерли сразу после рождения. Я умру теперь. Так лучше, и ты не должен печалиться».
«Сегодня доктор сказал, что я могла бы некоторое время побыть дома. Здесь понимают, что это означает. Придется идти. Вчера ходила еще в лес. Все новое и бесконечно прекрасное. Потрогала все руками — деревья, траву, землю и цветы. Это как бы великое причастие. Я так много с тобой говорила, что теперь ты ходишь повсюду рядом со мной, в ярком солнечном освещении. Пусть все у тебя будет хорошо, Эрик...»
Из глаз Эрика скатились слезы. Он сложил письма в большой конверт, в котором хранил извещение о смерти Лины — вырезку из газеты «Ваба Рахвас».
Эрик поднялся, надел пиджак получше. В конце августа Таллинский педагогический институт устраивает для поступающих конкурсные экзамены. Того времени, когда судно однажды вернется из России, не дождешься. Хотя об уходе нужно объявить за две недели, а вдруг старый разрешит уже сейчас вернуться в Таллин. Раньше Эрик проявлял к брату почтение, теперь этого больше не было.
— Ну? — спросил капитан и долгим взглядом уставился на него.
У Эрика была заготовлена фраза.
— Так, так, — произнес капитан. — Когда-то мы были на «ты». Или за это время ты получил новые нелестные сведения о своем родиче? Ну, садись, давай поговорим.
Эрик сел, однако выполнить другую половину приказания — поговорить — оказалось не столь легко. Он отметил, что на полках салона появилось много новой литературы.
Какое-то время сидели молча.
— И почему же ты уходишь? Маленькая зарплата, да?
— Не в этом дело...
— Как? А чего тогда бастуешь? Эксплуатация — это не шутка. Значит, поедешь в Эстонию и попытаешься проникнуть через колючую проволоку?
Эрик ничего не ответил. Теребил пальцы, сжимал их. Хотя после вахт он хорошо
