человек в белом кителе ввалился в кубрик. Размахивал руками, кричал:
— Это я-то вор! Мы еще посмотрим, черт возьми! Адвокаты не только для господ. Ну, скажи, что я у тебя украл? — И он остановился перед Кээрдом. — Скажи, хоть один грош я тебе задолжал? Чего пялишься, говори! Когда это я отложил из твоих съестных денег, когда ты лакал бурду?
— Чего ты несешь? Что, кок огрел тебя по голове поварешкой?
— По голове — смотри, как бы я тебе не двинул по морде! Черт возьми, обзывать людей ворами!
— Ты что, свихнулся? — возмутился Общественный Деятель. — Кто это тебя вором обзывает?
— Обзывают, — стюард брезгливо отмахнулся, — ангелы какие, живут в тиши, в зазвездном мире и не знают, что на судне происходит! Каждая чайка на мачте вопит: стюард отрывает себе от чужих харчей, стюард кормит людей бурдой, стюард пьет со снабженцем в Ньюпорте, стюард водит на пароход баб, стюард платит с чужих денег свои долговые проценты, у стюарда счета не в порядке. Они тут, смотри-ка, вчетвером, музыка, один письмо пишет, другой вещи укладывает. У меня тоже вещи уложены, кому охота оставаться на этом корыте... Брат капитана и вор уйдут вместе. — Он уселся на край койки и сделал вид, будто весело смеется. — Черт возьми, вот так смех.
До мужиков стало доходить, они уставились друг на друга, лишь Анупыльд, человек новый, в предчувствии бури примирительно улыбнулся и сделал радио чуть громче.
— Ну и какой же у тебя навар получился? — спросил Кээрд.
Стюард обвел всех презрительным взглядом, ухмыльнулся, нервно набил трубку и снова ухмыльнулся.
— Так сколько же ты прикарманил? — И Общественный Деятель, который обычно не любил ссор, поднялся с места. — Теперь ясно, куда деньги идут. На других судах на еду уходит три тысячи триста. Была бы еще еда! У норвежцев берут задаром треску, мясо увидишь разве что в Англии, черт возьми, кто же это здесь тюлень! На что тут еще жить или аккордеон покупать, если у тебя каждый месяц по триста марок кто-то из кармана тащит...
С десяти человек три тысячи, с двадцати — шесть тысяч в месяц. Это, правда, были не капитанские миллионы, но миллион сам по себе — слишком большая сумма.
Общественный Деятель никогда не видел таких денег, миллион ему трудно было даже вообразить, и поэтому озлобление, которое возникало по отношению к миллионеру, оставалось каким-то неопределенным, с оттенком какого-то почтения. Миллионер — это было нечто, стюард же был никем, такой же, как и все, и если еще он начнет обирать тебя... Нет, у него, Общественного Деятеля, куда какое долгое терпение, но такое свинство...
— А ну, неси сюда шесть тысяч марок, — сказал он стюарду.
Кээрд заткнул чернильницу пробкой, положил недописанное письмо на койку и уставился вприщур на стюарда, который сосал трубку. Тот больше не ухмылялся.
Вихалемм, потный и в угольной пыли, пришел с ведром супа. По столу загрохотали тарелки. Запах еды ударил в нос, но никто не бросился к ведру, хотя был день горохового супа. В угрожающей тишине лишь Бу‑Бу скулила, ей не терпелось поесть.
— Ты слышал? — спросил наконец Кээрд у Вихалемма.
— Механик говорил.
Кээрд потер руки, спина Вихалемма сгорбилась, и жилы на шее натянулись, как тросы. Но стюард уже скользнул к двери, и прежде, чем его успели схватить, он с завидной быстротой кинулся вверх по трапу.
— Держи его! — крикнул Хагьясу, который наверху, у трапа, счищал ржавчину.
— А сколько мне за это причтется? — засмеялся толстый Хагьяс и спустился вниз.
— Причтется! Чертов мошенник, списывает на нашу голову простои норвежцев, замучил треской, да еще и деньги наши крадет!
— Да ничего страшного. Второй штурман сказал, что с нашими деньгами более или менее порядок, а вот начальство и вправду каждого на тысячу или полторы накрыли. При Тянаке тут не было нужного пригляда, а когда старый взялся сейчас сверять счеты, все и выплыло.
— Врешь, сатана, в одной компании со стюардом! — Вихалемм подтянул штаны.
— Ха, врешь — а чего мне врать. — Хагьяс был в хорошем расположении духа. — Человек приходит к вам за правдой, а вы его по морде, он и без того не в себе. Что пройдоха, это известно, но верно и то, что никакой беды у нас не случилось. Зато начальство с поставщиком провел тонко. Пять тысяч в месяц — почти двести марок в день — это же цена гостиничной кормежки, а насколько там их баланда в последние два месяца была лучше нашей.
Самая большая злость у мужиков прошла, а та, что осталась, перенеслась на суп.
У Анупыльда и Общественного Деятеля начиналась вахта, Вихалемм отправился в машинное отделение, и У Эрика тоже осталось не так много времени. Скалы Вестфьорда все сужались.
История стюарда не была для Эрика неожиданностью. Его прошлое было сомнительным. Торговал кремнями, раза два попадался и платил штраф. Ярмарочный певец и, по его собственным словам, кистер православной церкви. Кутил с поставщиками и, бывало, в пивнушках выставлял себя этаким князьком. Однако у Эрика закралось сомнение, уж не взялся ли капитан за стюарда, чтобы досадить ему, своему брату. Оба возглавляли неудавшуюся забастовку, а так как они теперь вместе уходили, то дурная слава стюарда и на него ложилась пятном.
Ах, только бы уйти. Он не дождался и обеда, вышел на палубу. Скорее бы сойти на берег! Его отношения с товарищами сейчас были еще неплохими, но, если задержаться здесь еще, они могут стать такими же, как и в первые недели на пароходе. И без того пребывание тут испортило его: он начал курить и раза два-три был крепко выпившим — вино, во всяком случае, уже не отталкивало. Избавиться от этой скверной привычки куда труднее, чем обрести ее. Но он должен избавиться от того, что приобрел здесь, от всего того, что не пристало учителю. Он закурил папиросу — пусть она будет последней — и выбросил пачку в море. Новый триммер Анупыльд не курил; возможно, и он, Эрик, смог бы воздержаться, если бы этот парень со своей снисходительной, сдержанной улыбкой пришел на пароход чуть пораньше.
Чем уже становился фьорд и чем выше поднимались горы, тем напряженнее чувствовал себя Эрик. По другую сторону Норвегии была Швеция, оттуда через залив — Финляндия, а там и Эстония. Рийзик сказал, что до Лёдингена
