порылся в глубине, отбрасывая в сторону мотки бечевки и ржавые гвозди.
— Куда ж она её сунула… — бормотал он. — А, вот.
Он вытащил сложенный вчетверо лист плотной, пожелтевшей бумаги. Это была обратная сторона старого плаката «Слава труду!».
Чур развернул карту на столе, придавив углы солонкой и кружкой, чтобы не сворачивалась.
Алена склонилась над столом.
Это была не топографическая карта. Это была схема, нарисованная от руки — уверенными, резкими штрихами химического карандаша.
В центре — кружок с крестиками: Заблудье.
Вокруг — штриховка: Лес.
Через Лес тянулись тонкие пунктирные линии троп. Некоторые обрывались тупиками, некоторые были перечеркнуты жирными крестами.
— Смотри, — Чур ткнул когтистым пальцем в центр. — Мы тут.
Его палец пополз вверх, на север.
— Вот дорога, по которой ты приехала. Дамба. Гать. Туда не ходи, там сейчас топко, да и делать там нечего.
Палец сдвинулся влево, на запад. Там карандашные линии были гуще, темнее.
— Тебе сюда. К Черному ручью.
— Это далеко?
— Для лешего — полчаса ходу. Для тебя — полдня, если повезет.
Чур постучал по извилистой линии, пересекающей лес.
— Идешь через выгон, мимо старой фермы. Ферму обходи стороной, внутрь не лезь. Там… — он поморщился, — там старое стадо осталось. Они хоть и коровы бывшие, но память у них злая. Затопчут.
Алена сглотнула. Коровы-призраки?
— Дальше будет просека. Там ЛЭП идет, провода оборваны. Под ЛЭП иди смело, железо фон держит, тени его не любят.
А потом упрешься в овраг. На дне ручей. Вода черная, торфяная. Не пей! Козленочком станешь.
Он хихикнул, но тут же стал серьезным.
— Шучу. Просто отравишься. Там мертвечины много в воде.
Перейдешь ручей по камням — и увидишь холм. На холме землянка. Труба торчит. Если дым идет — значит, Игнат жив. Если не идет… ну, значит, зря ходила.
Алена запоминала ориентиры. Ферма. ЛЭП. Овраг. Ручей.
— А если я встречу… кого-то?
— Кого? — Чур прищурился. — Если счетовода или местных — не бойся. Днем они вялые, как мухи осенью. А вот если увидишь Туман…
Он полез в свою жилетку, порылся там и достал маленький холщовый мешочек, затянутый красной ниткой.
Бросил его на карту. Мешочек глухо стукнул.
— Что это?
— Четверговая соль. С печной золой смешанная. Вера готовила.
Чур посмотрел на Алену строго.
— Это не оружие, внучка. Это отвод глаз. Если прижмут, если почувствуешь, что холод по ногам пошел и мысли путаются — сыпь горсть через левое плечо. И беги. Тень запутается, начнет крупинки считать. У них, у нечисти, бзик такой — не могут они мимо рассыпанного пройти, пока не пересчитают. Пока считает — у тебя будет минута форы.
Алена взяла мешочек. Он был тяжелым и теплым.
— Спасибо, Чур.
— Не за что. Вернешь мешок — пустой не приму.
Алена начала собираться.
Движения были быстрыми, четкими. Паника ушла, осталась холодная решимость.
Рюкзак. Банки с тушенкой (две штуки, остальные оставила Чуру — вдруг не вернется). Вода в пластиковой бутылке. Нож. Фонарик. Спички.
И Книга.
Тяжелая черная тетрадь легла на дно рюкзака, как могильная плита.
Алена чувствовала её вес спиной. Книга грела и холодида одновременно.
Она надела куртку, зашнуровала ботинки потуже.
Посмотрела на Чура.
Домовой стоял посреди комнаты, опираясь на швабру. Он выглядел маленьким, нелепым и бесконечно одиноким в этом пустом доме.
— Я вернусь, — пообещала Алена.
Чур фыркнул, дернув ухом.
— Конечно, вернешься. Куда ты денешься? У тебя тут теперь прописка. И должок за постой.
Он подошел к двери и отодвинул тяжелый засов.
— Игната, если встретишь… привет передавай. Скажи, Шишига все еще углы держит. Он поймет.
Алена кивнула.
— Чур, а почему «Шишига»?
— Потому что вредный, — буркнул он, толкая дверь плечом. — Иди давай. Пока светло. И помни: тишина здесь лживая. Слушай не ушами, а кожей. Если холодно стало — значит, смотрят.
Дверь открылась.
В лицо ударил влажный, прелый воздух улицы.
Алена переступила через порог.
Мир снаружи был серым. Низкое небо давило на крыши.
Улица была пуста, но Алена знала: за занавесками соседних домов десятки белесых глаз следят за каждым её шагом.
«Наследница пошла в Лес».
Эта новость сейчас полетит по деревне быстрее ветра.
Она поправила лямки рюкзака, нащупала в кармане мешочек с солью и шагнула с крыльца.
На запад.
Туда, где за покосившимися крышами вставала стена черного ельника.
За спиной, в доме, скрипнула дверь.
Щелкнул замок.
Чур заперся. Теперь крепость закрыта.
Алена осталась одна. На открытой местности. С Книгой Хозяина за спиной и дырой в памяти в голове.
Она сделала глубокий вдох и пошла вперед.
К Черному ручью. К человеку, который выжил.
Глава 8. Мертвый выгон
Деревня кончилась внезапно, словно кто-то провел невидимую черту.
Только что под ногами хрустел гравий пыльной улицы, и вдруг — мягкая, влажная земля, поросшая бурой травой.
Заборы остались позади. Спину больше не сверлили взгляды из-за занавесок.
Но легче не стало.
Здесь, на открытом пространстве, Алена почувствовала себя маленькой и беззащитной.
Небо нависало низко, касаясь верхушек деревьев серым брюхом. Воздух был другим — сырым, тяжелым, пахнущим прелой листвой и грибницей.
Это был запах осени, но не золотой и нарядной, а поздней, гнилой, ноябрьской. Хотя по календарю в её голове всё ещё должен был быть август.
Тропинка, нарисованная Чуром на карте, виляла между кочками, уводя на запад.
Алена шла быстро, стараясь не сбиваться с ритма.
Рюкзак давил на плечи. Книга внутри лежала смирно, но Алена чувствовала её присутствие — как кусок льда, прижатый к пояснице.
Впереди, в серой дымке, показались очертания строений.
Ферма.
Длинные, приземистые бараки с проваленными крышами напоминали скелеты огромных животных, наполовину вросшие в землю.
Стены из силикатного кирпича почернели от сырости. Двери, сорванные с петель, лежали в грязи.
Чур предупреждал: «Ферму обходи стороной».
Алена свернула с тропы, забирая влево, чтобы обогнуть развалины по широкой дуге.
Она смотрела под ноги, чтобы не оступиться в кротовую нору.
И поэтому заметила их не сразу.
Она подняла голову, только когда услышала звук.
Тяжелое, влажное дыхание.
Ф-ф-ф… хр-р-р…
Алена замерла.
Впереди, метрах в двадцати, прямо на её пути, стояло стадо.
Коровы.
Штук пятнадцать.
Они не паслись. Трава под их ногами была пожухлой и несъедобной.
Они просто стояли. Неподвижно, как памятники самим себе.
Их шкуры, когда-то пестрые, теперь были грязно-серого цвета, свалявшиеся клочьями.
Бока ввалились
