чувствуется сразу. Мужчина, привыкший быть властью для всех, но сам голодный до чужого разрешения быть слабым.
Такие привязываются быстро.
Я не планировала ломать ему семью. Правда. Я вообще не думаю категориями «семья», «святое», «нельзя». Для меня есть только честность сделки. Если мужчина приходит ко мне, значит, его что-то уже привело. Не я это создала.
Но потом всё зашло дальше. И чем дальше заходило, тем яснее я видела: он не умеет жить без опор. Ему всё время нужна система, в которой он остаётся хорошим хотя бы для себя. Даже уходя из семьи, он хотел быть не подонком, а «человеком, который наконец нашёл правду».
Это красиво звучит.
И отвратительно в быту.
Потому что правда, если уж на то пошло, редко приходит в таком дорогом пальто и так долго просит извинений за причинённые неудобства.
После площади мы сели в машину, и Борис молчал дольше обычного.
Я смотрела в окно на серый город и ждала, когда он заговорит первым.
— Не надо было ехать в центр, — сказал он наконец.
— Почему? Там плохая экология?
Он бросил на меня взгляд.
— Ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю. Тебе было неприятно.
— Мне было не всё равно.
— Это разные вещи?
Он сжал руль сильнее.
— Ильяна, хватит.
Я пожала плечами.
— Я просто уточняю.
Некоторое время мы ехали молча. Потом я сказала:
— Твой сын тебя ненавидит.
— Не надо.
— А что? Это не трагедия, Боря. Это следствие. Иногда дети вообще очень адекватно реагируют.
Он резко затормозил на светофоре.
— Ты можешь хоть раз не анализировать мою жизнь как чужой кейс?
Я повернулась к нему.
— А ты можешь хоть раз не делать вид, что от точных слов всё становится хуже, чем есть?
Он молчал.
Я смотрела на его профиль — красивый, напряжённый, уже чуть усталый. В сорок с лишним мужчины часто становятся честнее лицом. Всё, что они из себя строили, начинает проступать складками, манерой держать челюсть, усталостью век.
— Ты знаешь, что меня больше всего бесит? — спросила я.
Он не ответил, но и не остановил.
— Ты всё ещё думаешь, что можешь удержать обе версии себя. Хорошего отца. Хорошего бывшего мужа. Новую свободную жизнь. Меня. Бизнес. Репутацию. И всё это без настоящей цены.
— Я плачу цену каждый день.
— Нет. Пока только входной билет.
Он резко повернулся ко мне:
— А ты что, эксперт по ценам?
Я улыбнулась.
— В моём детстве иначе не выживали.
Это обычно останавливало людей. Не жалостью — любопытством. Потому что красивое тело, дорогие кроссовки и уверенный голос плохо сочетаются в головах с дешёвой кухней, пьяным отчимом и дырявыми зимними ботинками.
Но Борис сегодня был слишком занят собой.
— Я не прошу у тебя совета, — сказал он.
— А я не предлагаю. Я просто хочу понять, с кем живу.
Он усмехнулся без радости.
— С эгоисткой, наверное.
— Не новость. Я тоже живу не с гуманитарной миссией.
Он посмотрел на меня дольше.
— Тогда зачем ты со мной?
Хороший вопрос.
Самый честный за день.
Я отвернулась к окну.
— Потому что ты был дверью.
— Был?
— Не драматизируй. Я имею в виду — в другую жизнь. Больше денег. Другой круг. Возможности. И да, мне это нравится. Я никогда не притворялась, что меня не интересует статус.
Он кивнул медленно, как будто сам себе подтверждая что-то неприятное.
— Хоть в этом ты честна.
— А ты будто нет.
— Я был честен, когда ушёл.
Я рассмеялась.
— Нет, Боря. Ты был запоздало решителен. Это разные вещи.
Он больше ничего не сказал.
А я подумала, что Марина, наверное, умнее, чем кажется. И опаснее. Потому что люди, которые умеют долго терпеть, а потом не бить, не орать, не истерить, а просто отнимать своё тепло — самые тяжёлые противники. У таких месть не в скандале. В том, что однажды они действительно перестают быть твоей водой.
И ещё я подумала, что если она выиграет этот парк, Борису станет совсем тесно в собственной биографии.
Почему-то эта мысль меня развеселила.
Глава 17 Марина
Финальная презентация была назначена на понедельник.
А в субботу утром кто-то разрыл мне землю.
Я вышла во двор с секатором и кружкой кофе, потому что собиралась наконец подвязать молодой клематис к стене и досыпать мульчу под сирень. Воздух был прозрачный, холодный, с тем редким апрельским светом, который будто обещает не только весну, но и возможность выжить после неё. Я открыла дверь — и замерла.
Мой участок был изуродован.
Не весь. Не катастрофически.
Но достаточно точно, чтобы это не было случайностью.
Сетка, которую мы с Тимофеем натянули вдоль стены, была порвана в двух местах. Подготовленная грядка под многолетники — вытоптана. Три только что посаженные хосты выдернуты и брошены корнями вверх. Лавка опрокинута набок. А самое мерзкое — кто-то сапогом прошёлся прямо по влажной полосе, где уже показывались первые луковичные.
Я поставила кружку на землю так медленно, что сама испугалась своей тишины.
Иногда ярость приходит не огнём, а ледяной собранностью.
— Мам? — раздалось сзади.
Тимофей.
Я быстро обернулась.
— Не подходи пока.
Но было поздно. Он уже увидел.
Лицо у него изменилось мгновенно.
— Кто это сделал?
Я смотрела на следы. Грубые. Мужские, скорее всего. Или подростковые. Не хаос, а именно намеренное «на, получай свою красоту». Это я знала слишком хорошо — у любого сада есть не только поклонники, но и враги. Тех бесит сам факт того, что кто-то вкладывает заботу туда, где всем было удобно видеть мусор.
— Не знаю, — сказала я.
— Надо вызвать полицию.
Я почти улыбнулась.
— Из-за трёх хост?
— Не из-за хост! — вспыхнул он. — Из-за того, что это… специально!
Он был прав.
Я присела и осторожно подняла первую хосту. Корни ещё влажные. Живая.
— Тим, сначала мы спасаем, потом думаем, кого убивать.
Он выдохнул сквозь зубы, но присел рядом.
Через десять минут мы уже работали вдвоём. Я выравнивала землю, подсыпала свежий грунт, снова закрепляла сетку, а он молча подавал мне колышки, собирал мусор, выпрямлял лавку. У него дрожали руки. Не от слабости. От того злого бессилия, которое в этом возрасте ещё не умеет прятаться красиво.
Из окна высунулась соседка с первого этажа — та самая, что раньше всегда смотрела на мой участок с недоверием.
— Ой, господи, — сказала она. — Это кто ж вам так?
— Пока не знаем, — ответила я, не поднимая головы.
— Я ночью слышала голоса. Подростки какие-то. Смеялись. Думала, опять у гаражей курят.
Я выпрямилась.
— Во сколько?
— После одиннадцати вроде.
