ко мне не приходил.
Прокурор: — Свидетель Журавлева, вам продавала что-нибудь подсудимая?
Журавлева: — Да, продавала. Как-то Ленка говорит мне: «Тетя, купите кофту». Я не прочь была купить, да тридцать рублей она запросила. Откуда же у меня, пенсионерки, такие деньги? Я и отказалась….
Прокурор: — Какого цвета была та кофта, которую продавала вам подсудимая?
Журавлева: — Кажется, зеленая.
Адвокат Журба: — Скажите, потерпевшая Селезнева, какие кофты у вас были украдены?
Селезнева: — Бордовая, две белые, моя и дочери, и сиреневая.
Адвокат Журба: — А зеленая кофта была у вас?
Селезнева: — Зеленых кофточек я вообще не ношу.
Прокурор: — Вы хорошо помните, свидетель Журавлева, что вам подсудимая предлагала кофту зеленого цвета?
Журавлева: — Не-е, гражданин прокурор, забыла я уже все…
…Адвокат Журба: — Чем вы объясните, подсудимая, показания свидетельницы Журавлевой о том, что к вам приходили какие-то парни и приносили свертки?
Озерская: — Неправду говорит она… Журавлева воровала электроэнергию, и ее оштрафовали. Она решила, что это я заявила. С тех пор мстит мне… Поэтому и парней каких-то выдумала.
Адвокат Журба: — Был такой случай, товарищ Журавлева, что вас оштрафовали за электроэнергию?
Журавлева: — Был.
Адвокат Журба: — И вы считали, что заявила Озерская?
Журавлева: — А кто же еще? Ее работа.»
Приговор был длинный, как все оправдательные приговоры, и в нем все сводилось к тому, что следствием и судом не собрано неопровержимых доказательств вины Озерской…
Дальше шло постановление о возобновлении дела по вновь открывшимся обстоятельствам, затем протоколы допросов.
«Познакомился я с Леной Озерской на рынке, — читал прокурор показания Шумного, — и предложил ей продать кое-какие вещи. Она согласилась. Я говорил ей, что вещи принадлежат моим родственникам. Дело пошло у нас хорошо, у нее какие-то особенные способности: подойдет к человеку, уговорит его в два счета, и смотришь — тот купил. Видя это, я не скупился и платил хорошо. Однажды пригласил девушку на нашу конспиративную явку — «малину». Там мы собирались, обсуждали наши планы, пили спиртное и танцевали под магнитофон. Мальчикам Лена здорово приглянулась: красивая, бойкая.
В квартире артистки Селезневой мы взяли четыре новых кофточки, два модных женских плаща, три пары туфель и шубу норковую. Три кофточки Лена реализовала, а на четвертой — попалась. Плащи, туфли и шубу мы продавать побоялись и спрятали их у Леньки Косого во дворе, в тайнике. Но после моего ареста там сделали обыск и нашли ворованные вещи. Косой выдал меня».
Трое других обвиняемых из компании Шумного показывали примерно то же самое, но в общих чертах — они мало знали о подробностях сбыта ворованного и пользовались сведениями своего главаря, на которые тот был крайне скуп. Правда, Шумный в категорической форме отрицал свою организаторскую роль. «У нас не было главаря, — заявил он следователю, — мы действовали коллегиально, так сказать, на уровне современности…» Однако его соучастники не согласились с таким утверждением. В приговоре, копия которого находилась в деле, Шумный был признан главарем и в итоге получил десять лет лишения свободы.
Шайка воров перестала существовать, но один ее пособник — Лена Озерская — еще не наказан. «Все же как тут быть?» — Андреев поднял голову и, похлопывая ладонью по исписанным листам уголовного дела, задумчиво посмотрел в окно, где слабо различались голые темные ветви акаций…
Что греха таить: если бы не приехала эта ленинградка, Лена Озерская уже находилась бы в КПЗ, и он, наверное, не занимался бы столько этим делом. Выходит, что он как прокурор становится заинтересованным в судьбе Озерской больше, чем в судьбах других обвиняемых. Разве это справедливо? Чего доброго, он из обвинителя превратится в защитника. Но всегда ли он уделял достаточно и времени, и внимания тем, «другим обвиняемым»? Взять хотя бы Шумного. Уже в третий раз он знакомится с ним. И каждый раз происходит одно и то же: санкция на арест, обвинительное заключение, суд. И при этом все правильно.
«За что же первый раз судился Шумный? — спросил себя Андреев, отрывая взгляд от окна. — Не помню… не помню…», — и он машинально нажал кнопку звонка, но никто не вошел в кабинет.
— Ого, — вслух произнес прокурор. — Без четверти семь…
Он встал из-за стола, вышел в приемную. Там уже никого не было. «Придется завтра разыскать материалы по всем делам Шумного», — решил он, возвращаясь в кабинет, куда вслед за ним с ведрами и веником зашла уборщица в черном халате и белой косынке.
— Домой пора, Роман Маркович, — почти приказала она, ставя на пол ведро с водой. — Сегодня ведь короткий день, суббота…
— Серьезно, суббота? — удивился Андреев.
— Заработались вы совсем.
— Да, тетя Дуся, работы хватает… — вздохнул Андреев и, минуту подумав, спросил: — Скажите, тетя Дуся, вы, случайно, не знаете Шумного? Того самого, что воровством промышлял.
Тетя Дуся работала в прокуратуре с самой войны, и для нее не было в диковинку, когда к ней обращались за разными справками.
— Как же, очень даже хорошо знаю. Он с нашей улицы. Дядька у него был картежник и пьяница завзятый, всю жизнь воровством промышлял и племянника научил… Тетка, та тоже далеко не ушла: на базаре целыми днями торчит.
— Говорите: дядька был, а где же он сейчас?
— Да кто же его знает, где?.. Еще в пятьдесят шестом как посадили его на двадцать пять лет, так с тех пор ни слуху ни духу… Да вы должны помнить это дело. Вы же тогда, Роман Маркович, уже прокурором были.
— Дело Диденко?.. Да?
— Оно самое. Племянник его Виталька залез в окно через форточку и впустил бандитов в дом старухи, уже не помню, как ее фамилия…
— Бандиты набросили старухе мешок на голову, и она задохнулась?
— Или задохнулась, или нарочно ее задушили, трудно сказать, как оно там было. Факт, что старухи не стало на свете, а дом ее обобрали до нитки.
— Значит, Виталька — это и есть Шумный?
— Он, а кто же еще? Тогда мальчонке лет шестнадцать было, не больше… Но этого никто во внимание не взял, и его посадили.
— Слишком серьезное было преступление.
— Так-то оно так, но ведь не помогла отсидка ему: по дяденькиным стопам пошел… И только бы сам, а то и других потянул за собой. Я как вспомню ту девчонку, что водили здесь на допрос, так сердце заходится… Слава богу, суд освободил ее.
— Опять ее судить надо, тетя Дуся, — вздохнул Андреев и прошелся по приемной.
— Что-нибудь еще натворила? — быстро спросила уборщица.
— Нет. За прошлые дела.
— Бог с тобой,
