начали бить точно.
Я остановилась на площадке между этажами.
— Вы очень странно мотивируете людей.
Он тоже остановился.
— Работает же.
Я посмотрела на него.
Усталый. Сдержанный. В серой рубашке без галстука. У виска — почти незаметная серебряная прядь, которую хочется не трогать, а просто признать как часть ландшафта. И глаза — внимательные, слишком внимательные, чтобы рядом с ними оставаться расслабленной.
— Иногда, — сказала я. — Иногда хочется вас стукнуть.
— Это тоже форма включённости.
И вот тут я всё-таки засмеялась.
Коротко. Невольно. По-настоящему.
Он посмотрел так, будто этот смех был важнее всех моих аргументов на совещании.
И сразу отвёл взгляд.
Глава 22 Влад
Марина смеялась редко.
Не потому, что не умела. Наоборот — в ней явно была способность к лёгкости, просто сейчас эта часть характера жила где-то глубоко, как трава под слежавшимся снегом. Поэтому каждый раз, когда она вдруг смеялась по-настоящему, без вежливости, без обороны, это действовало на меня сильнее, чем должно было.
Это начинало раздражать всерьёз. Я слишком хорошо знал, как человек сам себе придумывает безопасные формулировки для опасных процессов.
Уважение.
Профессиональный интерес.
Редкая средовая чувствительность.
Совпадение по типу ответственности.
Всё это было правдой.
Но и не всей правдой.
После того совещания я ещё час сидел над подрядной документацией, а потом поймал себя на том, что снова думаю не о кабелях и сроках, а о том, как она сказала: «А я говорю как автор пространства». Без надрыва. Без игры на самолюбии. Просто из внутреннего права.
Это право в людях я ценил больше всего. И, наверное, именно поэтому так долго не подпускал никого близко после Лены. Слишком много вокруг тех, кто просит любви как компенсации. Или предлагает её как сервис. А я к сервису давно потерял интерес.
Вечером дома меня ждала Настя в состоянии, которое я про себя называл “предгрозовое подростковое”.
Она сидела на полу в гостиной, вокруг были разбросаны вырезки из журналов, куски ткани, акриловые маркеры и старые фотографии. Пахло клеем и апельсинами.
— У нас опять взрыв креативной промышленности? — спросил я, снимая ботинки.
— У нас школьный проект, — буркнула она, не поднимая глаз.
— Это тот, на который ты вчера говорила, что он тупой и бессмысленный?
— Он и есть тупой. Но делать всё равно надо.
Я прошёл на кухню, поставил чайник и, вернувшись, увидел, что она перебирает старые фотографии Лены. Сердце привычно, тупо сжалось.
— Зачем ты их достала?
Настя пожала плечами.
— Нужен коллаж про “семью как пространство памяти”. Учительница, конечно, имела в виду слезливую чушь про родословное древо, но я хочу сделать нормально.
Я сел в кресло напротив.
На одной из фотографий Лена стояла в нашем дворе с лопатой в руках и смеялась в камеру, вся в солнечных пятнах от листвы. Это было за год до пожара. Она тогда пыталась заставить меня выбрать место под яблоню.
— Ты помнишь, что мама хотела посадить дерево? — спросила Настя вдруг.
Я кивнул.
— Помню.
— Почему мы так и не посадили?
Вот он. Один из тех вопросов, на которые нельзя ответить правильно.
Потому что я был занят.
Потому что всё откладывал.
Потому что думал: потом успеем.
Потому что люди всегда уверены, что времени больше, чем есть.
— Потому что я всё время думал, что ещё успеем, — сказал я.
Настя долго молчала. Потом кивнула так, будто именно этого и ждала — не оправдания, а признания.
— Это тупое чувство, да? — спросила она.
— Какое?
— Когда поздно не потому, что не хотел. А потому, что думал, что время резиновое.
Я посмотрел на дочь и вдруг очень ясно увидел в ней и Лену, и себя, и тот возраст, когда у человека уже есть взрослые формулировки, но ещё нет взрослой защиты от них.
— Да, — сказал я. — Очень тупое.
Она отложила фотографию.
— Пап.
— Мм?
— У тебя кто-то появился?
Я замер. Вопрос прозвучал без истерики. Без ревности. С пугающей прямотой.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что ты последние недели странный.
— В каком смысле?
— В живом.
Это слово ударило точно.
— Раньше ты был как… не знаю. Как выключенный свет, который работает только на кухне и в кабинете. А сейчас иногда как будто забываешь быть выключенным.
Я отвёл взгляд.
— Ничего не появилось.
Это была не совсем ложь. И не совсем правда.
Настя прищурилась.
— Ясно. Значит, что-то есть, но ты ещё не решил, можно ли это назвать словами.
Я усмехнулся без радости.
— Ты слишком наблюдательная.
— Это потому что ты слишком молчаливый.
Она вернулась к своему коллажу, а я пошёл на кухню и долго стоял у окна, глядя на двор.
Внизу, под фонарём, торчал тот самый куст, который Лена когда-то хотела пересадить. И вдруг я впервые за пять лет не отвернулся от мысли о том, что с ним можно что-то сделать. Не потому, что надо. А потому, что пространство вокруг живых людей не должно навсегда оставаться в трауре.
Это было новое ощущение. Почти пугающее. И очень, очень связанное с женщиной, которая смеётся редко, спорит точно и смотрит на запущенные места так, будто видит в них не конец, а задачу.
Глава 23 Марина
На объекте всё началось с грязи. Конечно, с чего ещё может начаться парк в реальном городе, а не в презентации.
Техника вскрыла верхний слой быстрее, чем ожидали, и сразу стало ясно: старые схемы врали почти обо всём. Под одной из будущих дорожек обнаружился фрагмент давно заброшенной трубы. На северной стороне грунт оказался тяжелее и мокрее. Один из подрядчиков попытался “временно” сложить материалы прямо у корней старых лип, и я орала так, что потом сорвала голос.
Да, именно орала.
На третий день работы я стояла в резиновых сапогах по щиколотку в липкой земле, в жилете поверх куртки, с планшетом под мышкой и грязью на щеке, и чувствовала себя одновременно живой и совершенно невыносимой.
— Если вы ещё раз поставите паллеты сюда, — сказала я бригадиру, здоровому мужику с привычкой ухмыляться на женские замечания, — я лично сниму это на видео, отправлю в департамент и приложу акт о повреждении корневой зоны.
Он хмыкнул.
— Да ладно вам, тут ничего не будет.
— Будет. Мой отчёт, ваш штраф и, если особенно повезёт, ваш новый объект где-нибудь на окраине кладбища.
Рядом кто-то тихо прыснул.
Бригадир сплюнул в сторону.
— Переставим.
— Сейчас.
Он посмотрел так, будто мысленно уже назвал меня десятком ласковых слов. Мне было всё равно. Когда ты слишком долго была
