женщина. Я регулярно читаю газеты, и там пишут, что на поруки надо брать людей случайно оступившихся, которые поняли свою вину и раскаялись. Разве можно это сказать о гражданке Озерской? Она сознательно пошла на преступление и должна отвечать по закону.
И как рукой сняло тишину, зал взорвался голосами, кто-то выкрикнул:
— Правильно!
У Лены все смешалось в голове, и она плохо понимала, что происходило дальше. На трибуне, будто на киноэкране, менялись ораторы. Говорили горячо, размахивая руками, опровергая Скворцову, соглашаясь со Скворцовой. Прокурор Андреев был последним. Он, как и Матвей Сергеевич, высказался за поруки…
И вот председатель, охрипший и довольный, что такое бурное собрание благополучно приблизилось к высшей кульминационной точке — голосованию, озирает лес рук, которые «за».
— Абсолютное большинство, — отметил председатель, хотел что-то сказать, но шум голосов заглушил его слова, все встали и двинулись к выходу.
И лишь одна Лена продолжала сидеть. Она не знала, можно ли ей сейчас идти и куда, может быть, ее должен сопровождать какой-нибудь поручитель.
— Все кончилось, — раздался сзади голос Володи Ланченко, — с чем тебя и поздравляю, Ленка. — Он ловко обогнул ряд скамеек и встал перед ней.
— Спасибо, Володя… Но, может быть, я должна дать подписку?
— Подписку, говоришь? — переспросил подошедший Матвей Сергеевич, сощурив глаза, и они превратились в две темные щелочки. — Такая подписка уже дана. Всем цехом.
4
После собрания Матвей Сергеевич пригласил в гости Варвару Ивановну, Лену, Алексея Алексеевича и ребят из бригады сварщиков. Жил он недалеко от завода, вдвоем с женой, и когда был здоров, больше находился в цехе, чем дома. Но теперь, оставаясь один в квартире (его жена работала учительницей), он испытывал невыносимую боль: думалось о смерти, в груди что-то давило, дышалось тяжело, с шумом. И потому он с радостью встречал всех, кто приходил проведать: в кругу друзей забывалась болезнь, и он чувствовал себя прежним — здоровым и нужным людям.
Алексей Алексеевич и Лена, сидя рядышком на диване, испытывали неловкость оттого, что не удосужились побывать раньше у своего начальника цеха, который помог им, и снова, уже больной, пришел в клуб, чтобы вступиться, по сути дела, за них обоих.
— Сейчас кофеек поспеет, — сказал Матвей Сергеевич, обращаясь к гостям, заполнившим просторную комнату, — а пока занимайтесь кто во что горазд: вот шахматы, домино.
— Что нам кофе, — скорчил недовольную мину Володя, — разрешите, я сбегаю за чем-нибудь посущественнее?
— Отставить, — распорядился Игорь Вильчицкий. — У нас дамы, — он кивнул на Варвару Ивановну и Лену, — и, кроме шампанского, ничего не будет.
— Тогда давайте играть! — предложил Володя.
— Я с удовольствием, — отозвался Аркадий Гаев, сидевший молча у стола. — Он взял шахматную доску и принялся расставлять фигуры.
— Погоди, Аркадий, — сказал Вильчицкий. — Давайте лучше попросим Матвея Сергеевича почитать письмо его друга с фронта.
Матвей Сергеевич согласился, достал из буфета темную шкатулку, поставил ее на стол.
— Здесь я храню письма Феди, — сказал хозяин, поглаживая рукой овальную крышку в ярких рисунках.
Лена смотрела на руки Матвея Сергеевича, которые бережно разбирали мелко исписанные листки.
Начальник цеха между тем надел очки и, кашлянув, стал читать хриплым взволнованным голосом:
— Пишу я тебе не в холодной землянке и не в сыром окопе, как бывало прежде, а в просторной комнате, где электрический свет и мебель в чехлах. Фрау и медхен куда-то попрятались. Не слышно ни звука. Но это затишье временное. Скоро все загрохочет вокруг, и мы двинемся на штурм главного логова врага — Берлина. А со мной ты и Настя. Все мы страстно ждем этого, наверняка, последнего боя, чтобы раз и навсегда раздавить фашистскую гадину и покончить с войной. Навсегда покончить!
Матвей, друг мой! Не знаю, свидимся ли мы? Может быть, я погибну в этом бою, ведь кто-то же должен… Не скрываю, что храню в сердце надежду уцелеть. Ведь до сих пор не брали меня ни пули, ни бомбы, ни снаряды, хотя выпущено их в мою особу немало. Совсем недавно, когда мы шли по чужой земле, в кирхе (по-ихнему это церковь) засел фашист с пулеметом и косит всех наповал. Мы его и с флангов, и в обход — ничто не помогает, четырех бойцов положил. Тогда я обращаюсь ко взводному: «Разрешите, — говорю, — мне». Он тут же соглашается и нарочно приказывает: «Давай, Федя!» И вот я перебежками, какими-то немыслимыми зигзагами, прячась за ограды и дома, продвигаюсь к кирхе. План был такой: добраться до мертвого пространства, где пулемет бессилен, и — гранатами его. По всем, как говорится, статьям мне должна быть крышка. Но пронесло, и я уничтожил фашиста. Правда, взводный считает, что у меня расчет и смекалка. Может быть. В какие только переделки я ни попадал, но за всю войну — одна царапина, по поводу которой провалялся в медсанбате что-то около месяца. Так-то, друг мой Матвей. Наверное, ты и Настя меня хранили. Неужто и на этот раз не поможете солдату? Не хмурься, Матвей. Знаю, что своею грудью защитил бы меня. Но пишу я так от волнения, в ожидании грозного часа, когда загрохочут наши пушки. Говорят, их тысячи. И какой я там ни героический воин, а сердце у меня обыкновенное, человеческое. Чует оно большую радость всей Земли — победу и хочет дожить до этой великой минуты. Ну а если не доведется— тебе, Матвей, поручаю радоваться за меня победе, жизни, цветам…
Уже сейчас мне видится мой первый день, когда иду я на завод. Кругом знакомые лица, улыбки. «Привет, Федя», — говоришь ты, встречая меня у проходной, и слова эти как песня. Мне и в самом деле хочется петь.
Видишь, Матвей, я бодр, хоть и плакался немного вначале, и ты меня жди, и все ребята тоже пусть ждут, мы еще соберемся вместе и отметим нашу победу.
Ах, как быстро тикают мои кировские, это те часы, что мы с тобой покупали в универмаге. Их я не сменял ни на какие трофейные… Мне пора, Матвей, иду, иду. Всего-то и осталось времени, чтобы отослать к тебе письмо. Жму твою руку, Матвей! До скорой…
16 апреля 1945 года, 3 часа 40 минут. Окрестности Берлина».
— Окрестности Берлина, — повторил Матвей Сергеевич и, держа письмо перед собой, задумчиво посмотрел на притихших гостей. Ему вдруг представилось, что здесь, среди парней, находится Федя, юный, улыбающийся.
— Он погиб? — спросил кто-то.
— Как герой, — сказал Матвей Сергеевич и закашлялся.
Он положил письмо на стол и торопливо вышел из комнаты. Вскоре он вернулся и, прищурив глаза, оглядел притихшую молодежь.
— Федя боролся и за то, чтобы
