как циничный обозреватель?
— А ты можешь хотя бы раз признать, что тебе больно не из-за ревности, а из-за утраты образа себя?
Я резко встал из-за стола. Стул скрипнул по полу.
— Хватит.
Ильяна даже не дёрнулась.
— Вот именно. Давай уже честно. Пока Марина была “твоей бывшей”, сломанной, растерянной, с детьми, без работы — тебе было легче. Это подтверждало твою правоту. А сейчас она растёт. И ты вдруг видишь, что потерял не обузу, не удобный фон, а женщину с хребтом. Причём именно в тот момент, когда рядом, возможно, появляется мужчина, который этот хребет уважает.
Я стоял у окна и чувствовал, как во мне поднимается ярость. Не только на неё. На себя. На время. На весь этот уродливый процесс понимания, который приходит не тогда, когда можно было исправить, а когда уже поздно.
— Я не хочу возвращать Марину, — сказал я глухо.
— Верю.
— Но мне не всё равно.
— И это верю.
Она встала, подошла ближе, встала за моей спиной почти вплотную, но не касаясь.
— Только не делай из этого новую драму, Боря, — сказала она уже мягче. — Люди не обязаны лежать в руинах, чтобы тебе было удобнее с чувством вины.
Это была очень точная фраза.
Жестокая.
И точная.
Позже, уже ночью, когда Ильяна уснула, я лежал рядом и смотрел в потолок. В голове крутились какие-то бессмысленные куски прошлого: Марина в садовых перчатках, Марина на кухне с ребёнком на бедре, Марина за столом над эскизами, которых я тогда даже толком не рассматривал, потому что был занят чем-то “реальным”.
Странно, но больше всего меня мучила не измена как факт и даже не новая мужская фигура рядом с ней.
А одно простое, страшное осознание:
я мог прожить рядом с человеком двенадцать лет
и так и не понять, кто он на самом деле.
Глава 26 Марина
Первая по-настоящему большая ссора с подрядчиками случилась из-за детской площадки.
То есть формально — из-за покрытия, высоты игровых модулей и сроков монтажа. Но по сути — из-за презрения к тому, что не приносит немедленной выгоды взрослому мужскому эго.
— Песок, вода и рельеф — это хорошо на картинках, — говорил представитель подрядчика, постукивая ручкой по столу. — Но по факту дети всё равно хотят яркое, высокое и чтобы можно было лазать. Давайте не усложнять.
— Дети хотят разное, — ответила я. — И парк не должен воспитывать их в логике “чем громче, выше и кислотнее, тем интереснее”.
Он усмехнулся.
— Звучит красиво.
Вот это “красиво” в его исполнении значило примерно то же, что “глупо, но неохота спорить с женщиной при начальстве”.
Я почувствовала, как во мне начинает подниматься тот самый опасный жар, после которого я становлюсь слишком резкой.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда не красиво. Функционально. Низовые сценарии игры, сенсорная вовлечённость, вариативность возраста, естественная тактильность, снижение перегруза для тревожных детей, меньше травматизма на открытых металлоконструкциях летом и зимой. Ещё?
Мужчина скривился.
— Вы меня не продавите терминами.
— А я и не продаю. Я объясняю, почему парк делается не под ваше представление о детстве девяностых.
За столом повисло тяжёлое молчание. И именно в этот момент дверь открылась, и вошёл Влад. Не театрально, не с паузой. Просто вошёл, положил папку на стол и сразу считал температуру помещения.
— Что у нас? — спросил он.
— Марина Сергеевна хочет слишком сложную детскую зону, — сказал подрядчик. — Мы пытаемся привести это к реальному бюджету.
— Нет, — сказала я. — Я хочу детскую зону, где ребёнок не будет чувствовать себя внутри торгового центра.
Влад сел.
— Аргументы.
Я коротко изложила. Подрядчик — тоже. По-своему. Влад слушал, не перебивая. Потом спросил у него:
— Сколько вы реально экономите на предложенном упрощении?
Тот назвал цифру.
Влад помолчал секунду.
— Это меньше одного процента от текущей сметы фазы.
— Но это цепочка последующих удешевлений.
— Вот и не начинайте цепочку с уничтожения смысла, — спокойно сказал Влад.
Я даже не сразу поверила, что услышала это вслух.
Подрядчик поджал губы.
— Тогда нам нужно где-то компенсировать.
— Ищите в материалах малых форм и логистике, — ответил Влад. — Детская зона остаётся по авторской схеме с уточнением безопасности, но без концептуального обнуления. Следующий вопрос.
Следующий вопрос.
Вот так просто.
Но я слишком хорошо знала, сколько стоит в мужском профессиональном мире это “остаётся”. Особенно если речь идёт о женском авторстве.
После совещания я вышла на улицу и обнаружила, что руки у меня дрожат.
Не от страха. От накопленного напряжения.
Во дворе департамента цвела старая черёмуха. Рано. Белыми острыми гроздьями, как будто дерево не знало, что в городе всё ещё холодно и официально не время. Я остановилась под ней, чтобы просто подышать.
— Вам нужно либо кофе, либо сон, — сказал знакомый голос.
Я не обернулась сразу.
— А лучше новая нервная система.
— Это заказывается через другой департамент.
Я посмотрела на Влада.
Сегодня он выглядел хуже обычного. Усталость под глазами, жёстче складка у рта, рубашка измята на локтях. Значит, ночь опять была не про отдых.
— Спасибо, — сказала я. — За площадку.
Он пожал плечами.
— Я защищал не вас. Проект.
— Конечно.
Он чуть прищурился.
— Не язвите.
— А вы не делайте вид, что между этими вещами нет связи.
На секунду мы замолчали.
Потом он сказал:
— Настя вчера спросила, можно ли ей приехать на объект.
Я удивилась.
— Зачем?
— Сказала: “Хочу посмотреть на женщину, из-за которой ты наконец начал спорить не только с подрядчиками, но и с собой”.
Я не выдержала и закрыла лицо ладонью.
— Господи.
— Примерно так я и отреагировал.
— И что вы ответили?
— Что объект — не экскурсия. Она сказала, что это трусость.
— Умная девочка.
— К сожалению, да.
Я опустила руки и посмотрела на него внимательнее.
— Пусть приедет.
Он будто не ожидал.
— Вы уверены?
— Да. Только при одном условии.
— Каком?
— Она не должна “понравиться мне”, а я — “правильно понравиться ей”. Никаких воспитательных спектаклей.
Он кивнул.
— Согласен.
— И ещё. Если ей не зайдёт, это тоже нормально.
— Это особенно нормально.
Мы стояли под черёмухой, и ветер ронял на асфальт белые лепестки. Очень тихо. Почти несуществующе. Но я всё равно заметила, как рядом с ним моё тело постепенно перестаёт быть настороженным оружием.
Это было и хорошо, и опасно.
Вечером дома я долго работала в саду. Пересаживала шалфей, подвязывала сирень, подсыпала мульчу, проверяла молодые побеги клематиса. Земля после дневного тепла была мягче, влажнее, податливее. Я стояла на коленях, вся в сумерках и запахе листьев, и думала о том, что доверие, наверное, растёт похожим образом.
